Образ покинутой возлюбленной: Гипсипила и Дидона

Глава 1. Истоки образа покинутой возлюбленной в «Одиссее» Гомера (нимфа Калипсо и волшебница Цирцея): схожее и различное в сравнении с образами Гипсипилы и Дидоны).

Любой, кто бы ни брался писать героический эпос после Гомера, безусловно, был знаком с творчеством основателя жанра и целенаправленно или неосознанно, подражал ему в той или иной степени. Успех и значение создаваемых произведений были различны, но эталон на протяжении веков оставался тем же. «Рождается нечто более великое, чем "Илиада"» – такую похвалу хотел бы услышать, наверное, любой поэт. И пока одни вступали в литературную вражду из-за архаичной формы, другие объявляли себя «alter Homerus», а третьи медленно и кропотливо работали над новыми шедеврами, дух создателя «Одиссеи» и «Илиады» неизменно витал над каждым из них, а некоторым даже являлся во сне. Его произведения служили неизбывным источником для образов, мотивов, художественных приёмов и т. д. Гомеровские герои были как бы эскизами или макетами, с которыми сверялся любой, кто ступил на трудный путь написания эпоса. Примером как раз такого случая является образ покинутой возлюбленной.

Конечно, говорить о Калипсо  и Цирцее, как о прямых источниках образа покинутой возлюбленной можно с определённой натяжкой, потому как Одиссей всё же не любил ни одну, ни вторую, а только жил с ними на островах и вынужденно делил постель. Однако в образах Гипсипилы и Дидоны можно уловить достаточно отчётливо влияние их предшественниц.

Начнём с очевидного – со сходства их композиционного места в фабуле эпоса. Герой как в математической задаче движется из пункта А в пункт Б с неизвестной скоростью и по пути пристаёт то к одному, то к другому берегу, где его ждут разнообразные встречи. В один прекрасный день он попадает в такое место, где живёт одна или несколько одиноких женщин. В сравнении с другими знакомствами, это сулит приятное времяпрепровождение, поэтому именно тут задержка длиться максимальное время из всех подобных стоянок на маршруте движения.

Герои предпочитают погостить, как следует. Первым стал сюжет с длительным пребыванием на острове Церцеи в «Одиссее» Гомера. Потом он был успешно заимствован любителем и продолжателем Хиосского старца Аполлонием Родосским. Вот как это звучит в первоисточнике.

«С тех пор  вседневно, в теченье мы целого года

Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались»

(X. 467-468)

И хотя в «Аргонавтике» нет указания на срок пребывания героев на Лемносе, всё равно после Гомера кажется, что аргонавты задержались там на год. То же чувство проникает и в «Энеиду». Так мотив становится архетипом, и узнаваемость дополняется неосознанным переносом отдельных деталей из одной книги в другую.

Помимо прямого заимствования, чувствуется намеренное как бы зеркальное искажение в продолжении эпизода. Если спутники Одиссея вынуждены все вместе упрашивать своего лидера продолжить путь в Итаку, то в «Аргонавтике», наоборот, один единственный Геракл старается пробудить в беспечных соратниках сознательность. В общем-то, это вполне логично: если в «Одиссее» только главный герой наслаждается женской лаской, а все остальные довольствуются чревоугодием, то в «Аргонавтике» одному Гераклу чужды плотские утехи, и его сверхгероическая сущность, порой доведённая чуть ли не до комического абсурда, не дозволяет растрачиваться на такие пустяки, как наслаждение.

Тут же мы сталкиваемся с  приёмом умолчания. Целый год на острове Цирцеи описан в двух строках. Вспомним, что Цирцея колдунья, и проживание на её острове одиссеевой команды во главе с лидером, в то время как все торопятся попасть домой, можно списать на чары хитрой волшебницы. У аргонавтов досуг проходит в любовных утехах и восполнении демографической нехватки мужского населения. Задача достойная великих героев, ничего не скажешь, но с этим ещё можно смириться. Но чем заняты спутники Энея? Вергилию, в отличие от его коллег по ремеслу, досталась мифологическая основа, не разъясняющая данный момент. И вот, что он пишет.

«Юноши Тира меж  тем упражненья с оружьем забыли,

Начатых башен  никто и гавани больше не строит,

Стен не готовят  к войне: прервались повсюду работы,

Брошена, крепость стоит, выраставшая прежде до неба»

(IV. 86-89)

Повинуясь условиям традиции, автору приходится выходить из ситуации, превращая команду троянцев в самых настоящих бездельников.

Так уж повелось, что героям покровительствуют богини: Одиссею – Афина, Ясону – она же в компании с Герой, Энею – Венера. Их обязательная помощь в пути и подвигах всегда носит характер материнства, а Венера, так вообще, Энею самая настоящая мать. В каждом из эпосов упомянутых богинь волнует исключительно судьба их подопечного, и ни одну из них нисколько не интересуют чувства влюбленных в героя женщин. Богини-помощницы в принципе не рассматривают женскую любовь как помеху в задуманных ими предприятиях. Начало тут за Калипсо, которая получает ультиматум Зевса с подачи Афины. Афина, выпрашивая согласие на освобождение Одиссея, не стесняется перед отцом оклеветать Калипсо.

«Брошенный бурей  на остров, он горе великое терпит

В светлом жилище могучей богини Калипсо, насильно

Им овладевшей»

(V. 13-15)

Это единственный случай, когда  для характеристики действий Калипсо используется слово «насильно», да и эпитет «могучая» в отношении неё явный перебор. Афина в своём рассказе намеренно сгущает краски и такими путями добивается намеченной цели.

 Аполлоний Родосский этот мотив перенёс отчасти на Медею, а вот Вергилий использовал в образе Дидоны в полной силе. Юнона сначала с издевательским, но справедливым обвинением обращается к Венере, когда та уже реализовала свой план с превращением Купидона в Аскания ради зажжения сердца Дидоны пламенной страстью.

«Да, немалую вы и добычу и славу стяжали —

Ты и крылатый твой сын; велико могущество ваше:

Женщину двое богов  одну победили коварно!»

(IV. 93-95)

 Но тут же сама бесцеремонно вступает в сговор, навязывая свои условия, и рассуждает о любви своей жертвы так же цинично.

«Жарко пылает любовь в крови безумной Дидоны.

Будем же вместе царить и сольем воедино народы,

Поровну власть разделив; покорится мужу-фригийцу

Пусть Дидона и  вам принесет в приданое царство»

(IV. 101-104)

Вот она – женская солидарность во всей красе: ни капли сожаления, никакой пощады. Это желание подчинить своей воле чувства влюблённой схоже с извечным конфликтом в отношениях свекрови и невестки. Выхода у жертвы два: или поддаться авторитету и жестокому контролю или погибнуть в борьбе за свободу волеизъявления. В русской литературе подобная история приключилась в «Грозе» с Катериной. Ну, чем не наследница Дидоны?

За объявлением воли жестоких олимпийских богинь следует монолог отчаяния, речь униженной и оскорбленной, в которой звучит обида на божественный произвол и жалоба на беспомощность. Опять галерею открывает Калипсо, которая вынуждена примириться с принесённым Гермесом требованием об освобождении Одиссея.

«Калипсо, богиня богинь, содрогнувшись,

Голос возвысила  свой и крылатое бросила слово:

"Боги ревнивые, сколь вы безжалостно к нам непреклонны!

Вас раздражает, когда мы, богини, приемлем на ложе

Смертного мужа и  нам он становится милым супругом…

…

Но повелений  Зевеса эгидодержавца не смеет

Между богов ни один отклонить от себя, ни нарушить…"»

(V. 116-120, 137-138)

Слова, по сути, в пустоту приходится произнести и Гипсипиле, потому как она никак не способна удержать Ясона. Однако, как и всё остальное, она делает это намного тише и бесстрастней, а с точки зрения художественности – слабее. И бессилие в её словах сливается с благим пожеланием.

«Что ж, отправляйся, пусть боги помогут тебе и дружине

Вместе с руном  золотым к царю воротиться удачно,

Если ты так  пожелаешь и так тебе будет  угодно»

(I. 879-881)

Поистине эмоциональный  шторм разыгрывается в монологах Дидоны. Тут добрые слова сменяются на проклятия.

«Горе! С гневом нет сил совладать! Так, значит, Ликийский

Гонит оракул тебя, и Феб, и, Юпитером послан,

Вестник богов  повеленья принес жестокие с неба?

Право, забота о  вас не дает и всевышним покоя!

Что ж, я тебя не держу и согласна со всем, что  сказал ты!

Мчись, уплывай, убегай, ищи в Италии царства!»

(IV. 376-381)

Но ни одна из произнесённых  речей не способна остановить героя, и произносятся они все скорее по причине внутренней необходимости излить душу и быть услышанной хоть кем-то.

Ещё один повторяющийся характерный мотив – клятва. Любовь требует произносить клятвы в обязательном порядке, даже если речь идёт о какой-нибудь мелочи, а уж античные вопросы просто не могли решаться иначе. И опять всем подаёт пример Калипсо.

«…я клянусь и землей плодоносной, и небом великим,

Стикса подземной  водою клянусь, ненарушимой, страшной

Клятвой, которой  и боги не могут изречь без боязни,

В том, что тебе никакого вреда не замыслила ныне»

(V. 184-187)

Хитроумный Одиссей в угоду своей осторожности заставил Цирцею укрепить обычай произнесения клятв.

«Нет, не надейся, чтоб ложе твое разделил я с тобою

Прежде, покуда сама ты, богиня, не дашь мне великой

Клятвы, что вредного замысла против меня не имеешь».

Так я сказал, и Цирцея богами великими стала

Клясться»

(X. 343-346)

Гипсипила в лучших традициях своего образа сама просит у Ясона придумать для неё, в чём ей поклясться.

«Оставь мне зарок, что смогу я исполнить

С радостью, ежели  боги мне дитя обещают»

(I. 888-889)

Уж если Гипсипила ищет повод для обещаний, то как можно  сдержаться Дидоне и Энею? Эти двое клянутся, можно сказать, наперебой. Но если Одиссей требует клятв из соображений безопасности, а зарок Гипсипилы – сентиментальная болтовня, сопровождающая прощание, то в «Энеиде» дело обстоит иначе. Вся IV книга и конфликт влюбленных вращаются вокруг данных/неданных и исполненных/нарушенных клятв. Подробнее об этом будет сказано дальше.

Последняя общая черта, которую  хочется отметить – это обязательный успех героя на любовном поприще. «Veni, vidi, vici», – мог бы воскликнуть каждый из них, прощаясь с отдавшейся ему женщиной. Калипсо до того приятно еженощное уединение с героем, что она не упускает возможности отдаться его ласкам и в последний раз, когда, казалось бы, ей впору рыдать от горя. Цирцея, узнав в госте Одиссея, тотчас делает недвусмысленное предложение.

«Вдвинь же в ножны  медноострый свой меч и со мною

Ложе мое раздели: сочетавшись любовью на сладком

Ложе, друг другу  доверчиво сердце свое мы откроем»

(X. 333-335)

О подвигах Ясона в гостях у Гипсипилы наслышан даже Геракл, не входивший в город, а Молва успешно разносит слухи о распутстве Дидоны и Энея в плену у страсти постыдной. Герой эпоса остаётся героем и на ложе богини и в объятиях царицы.

Перечисленные заимствования создают у читателя ощущение: «Где-то я это уже слышал, но не помню где». Чтобы вычленить схожие эпизоды из разных книг, хорошо прочесть фрагменты параллельно и немного подумать. Но есть и такие сходства, которые, как правило, остаются незамеченными, но, будучи обнаруженными, вызывают улыбку.

Так, например, женщины «Одиссеи»  все вместе скинулись и передали по наследству Дидоне свои расчудесные волосы. Та же Калипсо и «светло-», и «прекраснокудрявая» настолько, что больше, в общем-то, и сообщать о ней ничего не надо, ведь всё самое главное уже подмечено. В какой-то момент и только один раз она названа просто «светлой», и тут вдруг чувствуется неполнота эпитета, и хочется спросить: «Подождите, а как же кудри?» Почти то же самое с Цирцеей, но та ещё «сладкоречивая», да и вообще как-то поволшебней.

К концу IV книги, когда Дидона уже мечется в предсмертной агонии, Вергилий вдруг спохватывается, что не сказал ни слова о внешних данных героини и в первую очередь сообщает, конечно, именно про волосы, которые ничуть не хуже тех, что у Калипсо.

«Кудри терзая свои золотые, стонет Дидона…»

(IV. 509)

Казалось бы, мелочи, но ведь это и забавно. Почему было не взять другую деталь, а не кудри. Как будто именно они и составляют всю женскую красоту. В таких моментах представляешь, как Вергилий пишет свою «Энеиду», а рядом лежит «Одиссея» Гомера, утыканная закладками.

Другая деталь, которая как-то бесцельно блуждает из эпоса в эпос, это подарки, вручённые возлюбленным и полученные от них. Почему-то среди прочих вещей, которыми обмениваются любовники, непременно присутствуют предметы одежды. Калипсо дарит Одиссею платье, которое он во время шторма вынужден выбросить в море (потом он правда почему-то скажет, что оно было нетленным), дабы заменить его покрывалом Левкотеи. У Ясона уже есть прекрасный расшитый плащ (тот самый, который принято сравнивать со щитом Ахилла), так подробно описанный в эпизоде, когда Ясон идёт к Гипсипиле, но ещё один никогда не помешает, тем более, если традицию завёл великий Гомер.

«Был средь этих даров и священный покров Гипсипилы —

Пеплос багряный, который когда-то богини Хариты