Структура научных революций

Одна короткая иллюстрация  последствия специализации может  сделать это рассуждение более  убедительным. Исследователь, который  надеялся узнать кое-что о том, как  учёные представляют теорию атома, спросил  у выдающегося физика и видного  химика, является ли один атом гелия  молекулой или нет. Оба отвечали без колебания, но их ответы были разными. Для химика атом гелия был молекулой, потому что он вёл себя как молекула в соответствии с кинетической теорией  газов. Наоборот, для физика атом гелия  не был молекулой, поскольку он не давал молекулярного спектра[49 - Этим исследователем был Джеймс К. Сеньор, которому я при­знателен за устное сообщение. Некоторые подобные вопросы рас­смотрены в его статье: J. К.Senior. The Vernacular of the Laboratory. — «Philosophy of Science», XXV, 1958, p. 163—168.]. Очевидно, оба они говорили о той же самой частице, но рассматривали её через собственные исследовательские навыки и практику. Их опыт в решении проблемы подсказал им, чту должна представлять собой молекула. Без сомнения, опыт каждого из них имел много общего с опытом другого, но в этом случае они не дали специалистам одного и того же ответа. В дальнейшем мы исследуем, насколько важные последствия могут иногда иметь различия такого рода, относящиеся к парадигмам.

VI

АНОМАЛИЯ И ВОЗНИКНОВЕНИЕ  НАУЧНЫХ ОТКРЫТИЙ

Нормальная наука, деятельность по решению головоломок, которую  мы только что рассмотрели, представляет собой в высшей степени кумулятивное предприятие, необычайно успешное в  достижении своей цели, то есть в  постоянном расширении пределов научного знания и в его уточнении. Во всех этих аспектах она весьма точно соответствует наиболее распространённому представлению о научной работе. Однако один из стандартных видов продукции научного предприятия здесь упущен. Нормальная наука не ставит своей целью нахождение нового факта или теории, и успех в нормальном научном исследовании состоит вовсе не в этом. Тем не менее новые явления, о существовании которых никто не подозревал, вновь и вновь открываются научными исследованиями, а радикально новые теории опять и опять изобретаются учёными. История даже наводит на мысль, что научное предприятие создало исключительно мощную технику для того, чтобы преподносить сюрпризы подобного рода. Если эту характеристику науки нужно согласовать с тем, что уже было сказано, тогда исследование, использующее парадигму, должно быть особенно эффективным стимулом для изменения той же парадигмы. Именно это и делается новыми фундаментальными фактами и теориями. Они создаются непреднамеренно в ходе игры по одному набору правил, но их восприятие требует разработки другого набора правил. После того как они стали элементами научного знания, наука, по крайней мере в тех частных областях, которым принадлежат эти новшества, никогда не остаётся той же самой.

Нам следует теперь выяснить, как возникают изменения подобного  рода, рассматривая впервые сделанные  открытия или новые факты, а затем  изобретения или новые теории. Однако это различие между открытием  и изобретением или между фактом и теорией на первый взгляд может  показаться чрезвычайно искусственным. Тем не менее его искусственность  даёт важный ключ к нескольким основным тезисам данной работы. Рассматривая ниже в настоящем разделе отдельные  открытия, мы очень быстро придём к  выводу, что они являются не изолированными событиями, а длительными эпизодами  с регулярно повторяющейся структурой. Открытие начинается с осознания  аномалии, то есть с установления того факта, что природа каким-то образом  нарушила навеянные парадигмой ожидания, направляющие развитие нормальной науки. Это приводит затем к более  или менее расширенному исследованию области аномалии. И этот процесс  завершается только тогда, когда  парадигмальная теория приспосабливается  к новым обстоятельствам таким  образом, что аномалии сами становятся ожидаемыми. Усвоение теорией нового вида фактов требует чего-то большего, нежели просто дополнительного приспособления теории; до тех пор пока это приспособление не будет полностью завершено, то есть пока учёный не научится видеть природу в ином свете, новый факт не может считаться вообще фактом вполне научным.

Чтобы увидеть, как тесно  переплетаются фактические и  теоретические новшества в научном  открытии, рассмотрим хорошо известный  пример — открытие кислорода. По крайней  мере три человека имеют законное право претендовать на это открытие, и, кроме них, ещё несколько химиков  в начале 70-х годов XVIII века осуществляли обогащение воздуха в лабораторных сосудах, хотя сами не знали об этой стороне своих опытов[50 - По поводу дискуссии об открытии кислорода, которая  считается классической до сих пор, см.: А.N.Meldrum. The Eighteenth-Century Revolution in Science — the First Phase. Calcutta, 1930, chap. V. Недавний, не вызывающий возражений обзор, включая рассмотрение предшествующих споров, дал М. Дома: M.Daumas. Lavoisier, th?oricien et exp?rimentateur. Paris, 1955, chaps. II—III. Более полный анализ и библиографию см. также: Т.S.Kuhn. The Historical Structure of Scientific Discovery. — «Science», CXXXVI, June 1, 1962, p. 760—764.]. Прогресс нормальной науки, в данном случае химии газов, весьма основательно подготовил для этого почву. Самым первым претендентом, получившим относительно чистую пробу газа, был шведский аптекарь К. В. Шееле. Тем не менее мы можем игнорировать его работу, так как она не была опубликована до тех пор, пока о повторном открытии кислорода не было заявлено в другом месте, и, таким образом, его работа никак не сказалась на исторической модели, которая интересует нас в данном случае прежде всего[51 - О другой оценке роли Шееле см.: UnoBocklund. A Lost Letter from Scheele to Lavoisier. — «Lychnos», 1957—1958, p 39—62.]. Вторым по времени заявившим об открытии был английский учёный и богослов Джозеф Пристли, который собрал газ, выделившийся при нагревании красной окиси ртути, как исходный материал для последующего нормального исследования «воздухов», выделяемых большим количеством твёрдых веществ. В 1774 году он отождествил газ, полученный таким образом, с закисью азота, а в 1775 году, осуществляя дальнейшие проверки, — с воздухом вообще, имеющим меньшую, чем обычно, дозу флогистона. Третий претендент, Лавуазье, начал работу, которая привела его к открытию кислорода, после эксперимента Пристли в 1774 году и, возможно, благодаря намёку со стороны Пристли. В начале 1775 года Лавуазье сообщил, что газ, получаемый после нагревания красной окиси ртути, представляет собой «воздух как таковой без изменений [за исключением того, что]… он оказывается более чистым, более пригодным для дыхания»[52 - J. В. Conant. The Overthrow of the Phlogiston Theory: The Chemical Revolution of 1775—1789. — «Harward Case Histories in Experimental Science», Case 2. Cambridge. Mass., 1950, p 23. Эта очень полезная брошюра воспроизводит много необходимых документов.]. К 1777 году, вероятно не без второго намёка Пристли, Лавуазье пришёл к выводу, что это был газ особой разновидности, один из основных компонентов, составляющих атмосферу. Сам Пристли с таким выводом никогда не смог бы согласиться.

Эта схема открытия поднимает  вопрос, который следует задать о  каждом новом явлении, осознаваемом учёными. Кто первый открыл кислород: Пристли, Лавуазье или кто-то ещё? Как  бы то ни было, возникает и другой вопрос: когда был открыт кислород? Последний вопрос был бы уместен  даже в том случае, если бы существовал  только один претендент. Сами по себе вопросы  приоритета и даты нас, вообще говоря, не интересуют. Тем не менее стремление найти ответ на них освещает природу  научного открытия, потому что нет  очевидного ответа на подобный вопрос. Открытие не относится к числу  тех процессов, по отношению к  которым вопрос о приоритете является полностью адекватным. Тот факт, что он поставлен (вопрос о приоритете в открытии кислорода не раз поднимался с 80-х годов XVIII века), есть симптом  какого-то искажения образа науки, которая  отводит открытию такую фундаментальную  роль. Вернёмся ещё раз к нашему примеру. Претензии Пристли по поводу открытия кислорода основывались на его приоритете в получении газа, который позднее был признан  особым, не известным до тех пор  видом газа. Но проба Пристли не была чистой, и если получение кислорода  с примесями считать его открытием, тогда то же в принципе можно сказать  о всех тех, кто когда-либо заключал в сосуд атмосферный воздух. Кроме  того, если Пристли был первооткрывателем, то когда в таком случае было сделано  открытие? В 1774 году он считал, что получил  закись азота, то есть разновидность  газа, которую он уже знал. В 1775 году он полагал, что полученный газ является дефлогистированным воздухом, но ещё  не кислородом. Для химика, придерживающегося  теории флогистона, это был совершенно неведомый вид газа. Претензии  Лавуазье более основательны, но они  поднимают те же самые проблемы. Если мы не отдаём пальму первенства Пристли, то мы не можем присудить её и  Лавуазье за работу 1775 года, в которой  он приходит к выводу об идентичности газа с «воздухом как таковым». По-видимому, больше похожи на открытие работы 1776 и 1777 годов, в которых Лавуазье не просто указывает на существование  газа, но и показывает, чту представляет собой этот газ. Однако и это решение  можно было бы подвергнуть сомнению. Дело в том, что и в 1777 году, и  до конца своей жизни Лавуазье настаивал на том, что кислород представляет собой атомарный «элемент кислотности» и что кислород как газ образуется только тогда, когда этот «элемент» соединяется с теплородом, с материей теплоты[53 - H. Metzger. La philosophie de la mati?re chez Lavoisier. Paris, 1935; Daumas. Op. cit., chap. VII.]. Можем ли мы на этом основании говорить, что кислород в 1777 году ещё не был открыт? Подобный соблазн может возникнуть. Но элемент кислотности был изгнан из химии только после 1810 года, а понятие теплорода умирало ещё до 60-х годов XIX века. Кислород стал рассматриваться в качестве обычного химического вещества ещё до этих событий.

Очевидно, что требуется  новый словарь и новые понятия  для того, чтобы анализировать  события, подобные открытию кислорода. Хотя предложение «Кислород был  открыт», несомненно, правильно, оно  вводит в заблуждение, внушая мысль, что открытие чего-либо представляет собой простой единичный акт, сравнимый с нашим обычным (а  также не слишком удачным) понятием въдения. Вот почему мы так охотно соглашаемся с тем, что процесс  открытия, подобно зрению или осязанию, столь же определённо должен быть приписан отдельной личности и определённому  моменту времени. Но открытие никогда  невозможно приурочить к определённому  моменту; часто его нельзя и точно  датировать. Игнорируя Шееле, мы можем  уверенно сказать, что кислород не был  открыт до 1774 года. Мы могли бы, вероятно, также сказать, что он был открыт к 1777 году или немногим позже. Но в  этих границах или других, подобных этим, любая попытка датировать открытие неизбежно должна быть произвольной, поскольку открытие нового вида явлений  представляет собой по необходимости  сложное событие. Оно предполагает осознание и того, чту произошло, и того, каким образом оно возникло. Заметим, например, что если кислород является для нас воздухом с меньшей  долей флогистона, то мы должны утверждать без колебаний, что первооткрывателем  его был Пристли, хотя ещё и  не знаем, когда было сделано открытие. Но если с открытием неразрывно связано  не только наблюдение, но и концептуализация, обнаружение самого факта и усвоение его теорией, тогда открытие есть процесс и должно быть длительным по времени. Только если все соответствующие  концептуальные категории подготовлены заранее, открытие чего-то и определение, что это такое, легко осуществляется совместно и одновременно (но в  таком случае нельзя было бы говорить о явлении нового вида).

Допустим теперь, что открытие предполагает продолжительный, хотя и  не обязательно очень длительный, процесс концептуального усвоения. Можем ли мы также сказать, что  оно влечёт за собой изменение  парадигмы? На этот вопрос нельзя дать общего ответа, но в данном случае по крайней мере ответ должен быть утвердительным. То, о чём писал Лавуазье в своих статьях начиная с 1777 года, было не столько открытием кислорода, сколько кислородной теорией горения. Эта теория была ключом для перестройки химии, причём такой основательной, что её обычно называют революцией в химии. В самом деле, если бы открытие кислорода не было непосредственной частью процесса возникновения новой парадигмы в химии, то вопрос о приоритете, с которого мы начали, никогда не казался бы таким важным. В этом случае, как и в других, определение того, имеет ли место новое явление, и, таким образом, установление его первооткрывателя меняется в зависимости от нашей оценки той степени, в которой это явление нарушило ожидания, вытекающие из парадигмы. Заметим, однако (так как это будет важно в дальнейшем), что открытие кислорода само по себе не было причиной изменения химической теории. Задолго до того, как Лавуазье сыграл свою роль в открытии нового газа, он был убеждён, что в теории флогистона было что-то неверным и что горящие тела поглощают какую-то часть атмосферы. Многие соображения по этому вопросу он сообщил в заметках, отданных на хранение во Французскую Академию в 1772 году[54 - Наиболее авторитетное изложение причин неудовлетворённости Лавуазье было предпринято в: H.Guerlac. Lavoisier — the Crucial Year: The Background and Origin of His First Experiments on Combustion in 1772. Ithaca, N. Y., 1961.]. Работа Лавуазье над вопросом о существовании кислорода дополнительно способствовала укреплению его прежнего мнения, что где-то был допущен просчёт. Она подсказала ему то, что он уже готов был открыть, — природу вещества, которое при окислении поглощается из атмосферы. Это более чёткое осознание трудностей, вероятно, было главным, что заставило Лавуазье увидеть в экспериментах, подобных экспериментам Пристли, газ, который сам Пристли обнаружить не смог. И наоборот, для того, чтобы увидеть то, что удалось увидеть Лавуазье, был необходим основательный пересмотр парадигм, что оказалось принципиальной причиной того, что Пристли до конца своей жизни не смог увидеть кислород.

Два других и гораздо более  кратких примера подтвердят многое из сказанного. Одновременно они позволят нам перейти от выяснения природы  открытий к пониманию обстоятельств, при которых они возникают  в науке. Стараясь представить главные  пути, которыми могут возникать открытия, мы выбрали эти примеры так, чтобы  они отличались как друг от друга, так и от открытия кислорода. Первый, открытие рентгеновских лучей, представляет собой классический пример случайного открытия. Данный тип открытия встречается гораздо чаще, чем это можно заключить на основании сухих стандартных сообщений. История открытия рентгеновских лучей начинается с того дня, когда физик Рентген прервал нормальное исследование катодных лучей, поскольку заметил, что экран, покрытый платиносинеродистым барием, на некотором расстоянии от экранирующего устройства светился во время разряда. Дальнейшее исследование (оно заняло семь изнурительных недель, в течение которых Рентген редко покидал лабораторию) показало, что причиной свечения являются прямые лучи, исходящие от катодно-лучевой трубки, что излучение даёт тень, не может быть отклонено с помощью магнита и многое другое. До того как Рентген объявил о своём открытии, он пришёл к убеждению, что этот эффект обусловлен не катодными лучами, а излучением, в некоторой степени напоминающим свет[55 - L. W. Taylor. Physics, the Pioneer Science. Boston, 1941, p. 790—794; T. W. Chalmers. Historic Researches. London, 1949, p. 218—219.].

Даже такое краткое  изложение сути дела показывает разительное  сходство с открытием кислорода: до экспериментов с красной окисью ртути Лавуазье проводил эксперименты, которые не подтверждали предсказания с точки зрения флогистонной парадигмы. Открытие Рентгена началось с обнаружения  свечения экрана, когда этого нельзя было ожидать. В обоих случаях  осознание аномалии, то есть явления, к восприятию которого парадигма  не подготовила исследователя, сыграло  главную роль в подготовке почвы  для понимания новшества. Но опять-таки в обоих случаях ощущение того, что не всё идёт, как задумано, было лишь прелюдией к открытию. Ни открытие кислорода, ни открытие рентгеновских  лучей не совершались без дальнейшего  процесса экспериментирования и  усвоения. Например, в каком пункте работы Рентгена можно сказать, что  рентгеновские лучи действительно  уже открыты? В любом случае это  открытие совершилось не на первом этапе, когда было замечено только свечение экрана. По крайней мере ещё один исследователь наблюдал это свечение и ничего нового не обнаружил, что  впоследствии вызвало его досаду[56 - E. Т. Whittaker. A History of the Theories of Aether and Electricity, I, 2d ed. London, 1951, p. 358, n. 1. Джордж Томсон сообщил мне о втором досадном просчёте. Если бы Вильям Крукс был бы более внимателен к странным образом засвеченной фотопластинке, он также встал бы на путь открытия.]. Точно так же — и это вполне очевидно — момент открытия нельзя было приблизить и в течение последней недели исследования, когда Рентген изучал свойства нового излучения, которое он уже открыл. Мы можем сказать лишь, что рентгеновские лучи были открыты в Вюрцбурге в период между 8 ноября и 28 декабря 1895 года.