Структура научных революций

Однако в действительности нет ни малейшего основания для  такого обвинения.

Тогда каким образом, если вернуться к первоначальному  вопросу, реагируют учёные на осознание  аномалии в соответствии между теорией  и природой? То, о чём только что  говорилось, указывает на тот факт, что даже неизмеримо б?льшие расхождения, чем те, которые обнаруживались в  других приложениях теории, не требуют  какого-либо глубокого изменения  парадигмы. Какие-то расхождения есть всегда. Даже наиболее неподатливые расхождения  в конце концов приводятся обычно в соответствие с нормальной практикой  научного исследования. Очень часто  учёные предпочитают подождать, особенно если есть в других разделах данной области исследования много проблем, доступных для решения. Мы уже  отметили, например, что в течение 60 лет после исходных расчётов Ньютона  предсказываемые сдвиги в перигее  Луны составляли по величине только половину от наблюдаемых. По мере того как превосходные специалисты по математической физике в Европе продолжали безуспешно бороться с хорошо известным расхождением, иногда выдвигались предложения  модифицировать ньютоновский закон  обратной зависимости от квадрата расстояния. Но ни одно из этих предложений не принималось  всерьёз, и на практике упорство по отношению к этой значительной аномалии оказалось оправданным. Клеро в 1750 году смог показать, что ошибочным  был только математический аппарат  приложений, а сама теория Ньютона  могла быть оставлена в прежнем  виде[85 - W. Whewell. History of the Inductive Sciences, London, 1847, II, p. 220—221.]. Даже в случаях, где  не может быть ни одной явной ошибки (вероятно, потому, что использование  математического аппарата является более простым, привычным и везде  оправдывающим себя приёмом), устойчивая и осознанная аномалия не всегда порождает  кризис. Никто всерьёз не подвергал  сомнению теорию Ньютона, хотя было давно  известно расхождение между предсказаниями, выведенными из этой теории, и наблюдениями над скоростью звука и над движением Меркурия. Первое расхождение было в конечном счёте (и совершенно неожиданно) разрешено экспериментами, относящимися к теории теплоты, предпринятыми совсем для другой цели; второе — исчезло с возникновением общей теории относительности после кризиса, в возникновении которого оно не сыграло никакой роли[86 - По вопросу о скорости звука см.: Т.S.Kuhn. The Caloric Theory of Adiabatic Compression. — «Isis», XLIV, 1958, p. 136—137. По вопросу о вековом изменении в перигелии Меркурия см.: E.T.Whittaker. A History of the Theories of Aether and Electri­city, II. London, 1953, p. 151, 179.]. По-видимому, ни первое, ни второе расхождение не оказались достаточно фундаментальными, чтобы вызвать затруднение, которое вело бы к кризису. Они могли быть признаны в качестве контрпримеров и оставлены пока в стороне для последующей разработки.

Следовательно, если аномалия должна вызывать кризис, то она, как  правило, должна означать нечто большее, чем просто аномалию. Всегда есть какие-нибудь трудности в установлении соответствия парадигмы с природой; большинство  из них рано или поздно устраняется, часто благодаря процессам, которые  невозможно было предвидеть. Учёный, который  прерывает свою работу для анализа  каждой замеченной им аномалии, редко  добивается значительных успехов. Поэтому  мы должны спросить, чту именно в  возникшей аномалии делает её заслуживающей  сосредоточенного исследования, и на этот вопрос, вероятно, нет достаточно общего ответа. Случаи, которые мы уже  рассмотрели, характерны, но едва ли поучительны. Иногда аномалия будет явно подвергать сомнению эксплицитные и фундаментальные  обобщения парадигмы, как в случае с проблемой эфирного сопротивления  для тех, кто принял теорию Максвелла. Или, как в случае коперниканской революции, аномалия без видимого основательного повода может вызывать кризис, если приложения, которым она препятствует, обладают особенной практической значимостью, как это было при создании календаря  вопреки положениям астрологии. Или, как это случилось с химией XVIII века, развитие нормальной науки  может превратить аномалию, которая  сначала была только досадной неприятностью, в источник кризиса: проблема весовых  отношений имела совершенно иной статус после развития методов пневматической химии. По-видимому, есть ещё и другие обстоятельства, которые могут делать аномалию особенно активной, когда  обычно несколько обстоятельств  комбинируются. Например, мы уже отмечали, что одним из источников кризиса, с которым столкнулся Коперник, была просто продолжительность периода, в течение которого астрономы  безуспешно боролись за уменьшение оставшихся непреодоленными расхождений в системе Птолемея.

Когда в силу этих оснований  или других, подобных им, аномалия оказывается  чем-то б?льшим, нежели просто ещё одной  головоломкой нормальной науки, начинается переход к кризисному состоянию, к периоду экстраординарной науки. Теперь становится всё более широко признанным в кругу профессиональных учёных, что они имеют дело именно с аномалией как отступлением от путей нормальной науки. Ей уделяется  теперь всё больше и больше внимания со стороны всё большего числа  виднейших представителей данной области  исследования. Если эту аномалию долго  не удаётся преодолеть (что обычно бывает редко), многие из них делают её разрешение самостоятельным предметом  исследования. Для них область  исследования будет выглядеть уже  иначе, чем раньше. Часть явлений  этой области, отличающихся от привычных, обнаруживается просто в силу изменения  реакции научного исследования. Ещё  более важный источник изменения  состоит в различной природе  множества частных решений, которые  появились благодаря всеобщему  вниманию к проблеме. Сперва попытки  решить эту проблему вытекают самым  непосредственным образом из правил, определяемых парадигмой. Но если проблема не поддаётся решению, то последующие  атаки на неё будут содержать  более или менее значительные доработки парадигмы. Конечно, в  этом натиске каждая попытка не похожа на другие, каждая из них приносит свои плоды, но ни одна из них не оказывается  сначала настолько удовлетворительной, чтобы быть принятой научным сообществом  в качестве новой парадигмы. Вследствие этого умножения расходящихся между  собой разработок парадигмы (которые  всё чаще и чаще оказываются приспособлениями ad hoc) неопределённость правил нормальной науки имеет тенденцию к возрастанию. Хотя парадигма всё ещё сохраняется, мало исследователей полностью согласны друг с другом по вопросу о том, чту она собой представляет. Даже те решения проблем, которые прежде представлялись привычными, подвергаются теперь сомнению.

Когда ситуация становится острой, она так или иначе осознаётся причастными к ней учёными. Коперник жаловался на то, что современные  ему астрономы были так «непоследовательны в своих [астрономических] исследованиях… что не могли даже объяснить или наблюдать постоянную продолжительность годового периода». «С ними, — писал далее Коперник, — происходит нечто подобное тому, когда скульптор собирает руки, ноги, голову и другие элементы для своей скульптуры из различных моделей; каждая часть превосходно вылеплена, но не относится к одному и тому же телу, и потому они не могут быть согласованы между собой, в результате получится скорее чудовище, чем человек»[87 - См.: Т. S. Kuhn. The Copernican Revolution. Cambridge, Mass., 1957, p. 138.]. Эйнштейн, живший в эпоху, для которой был характерен менее красочный язык, выразился так: «Ощущение было такое, как если бы из-под ног ушла земля, и нигде не было видно твёрдой почвы, на которой можно было бы строить»[88 - A. Einstein. Autobiographical Note, in: «Albert Einstein: Philosopher-Scientist», ed. P. A. Schilpp, Evanston, Ill., 1949, p. 45.]. А Вольфганг Паули за месяц до статьи Гейзенберга о матричной механике, указавшей путь к новой квантовой теории, писал своему другу: «В данный момент физика снова ужасно запутана. Во всяком случае она слишком трудна для меня; я предпочёл бы писать сценарии для кинокомедий или что-нибудь в этом роде и никогда не слышать о физике». Этот протест необычайно выразителен, если сравнить его со словами Паули, сказанными менее пяти месяцев спустя: «Гейзенберговский тип механики снова вселяет в меня надежду и радость жизни. Безусловно, он не предлагает полного решения загадки, но я уверен, что снова можно продвигаться вперёд»[89 - R. Kronig. The Turning Point, in: «Theoretical Physics in the Twentieth Century: A Memorial Volume to Wolfgang Pauli», ed. M. Fierz and V. F. Weisskopf. N. Y., 1960, p. 25, 25—26. Многие из этих статей описывают кризис в квантовой механике в период, непосредственно предшествующий 1925 году.].

Такие откровенные признания  перелома в науке необычайно редки, но последствия кризиса не зависят  полностью от его сознательного  восприятия. Что мы можем сказать  об этих последствиях? Из них только два представляются нам универсальными. Любой кризис начинается с сомнения в парадигме и последующего расшатывания правил нормального исследования. В  этом отношении исследование во время  кризиса имеет очень много  сходного с исследованием в допарадигмальный период, за исключением того, что  в первом случае затруднительных  проблем несколько меньше и они  более точно определены. Все кризисы  заканчиваются одним из трёх возможных  исходов. Иногда нормальная наука в  конце концов доказывает свою способность  разрешить проблему, порождающую  кризис, несмотря на отчаяние тех, кто  рассматривал её как конец существующей парадигмы. В других случаях не исправляют положения даже явно радикально новые  подходы. Тогда учёные могут прийти к заключению, что при сложившемся  в их области исследования положении  вещей решения проблемы не предвидится. Проблема снабжается соответствующим  ярлыком и оставляется в стороне в наследство будущему поколению в надежде на её решение с помощью более совершенных методов. Наконец, возможен случай, который будет нас особенно интересовать, когда кризис разрешается с возникновением нового претендента на место парадигмы и последующей борьбой за его принятие. Этот последний способ завершения кризиса рассматривается подробно в последующих разделах, но мы должны предвосхитить часть из того, о чём мы будем говорить в дальнейшем, с тем, чтобы подвести итог этим замечаниям об эволюции и анатомии кризисной ситуации.

Переход от парадигмы в  кризисный период к новой парадигме, от которой может родиться новая  традиция нормальной науки, представляет собой процесс далеко не кумулятивный и не такой, который мог бы быть осуществлён посредством более  чёткой разработки или расширения старой парадигмы. Этот процесс скорее напоминает реконструкцию области на новых  основаниях, реконструкцию, которая  изменяет некоторые наиболее элементарные теоретические обобщения в данной области, а также многие методы и  приложения парадигмы. В течение  переходного периода наблюдается  большое, но никогда не полное совпадение проблем, которые могут быть решены и с помощью старой парадигмы, и с помощью новой. Однако тем  не менее имеется разительное  отличие в способах решения. К  тому времени, когда переход заканчивается, учёный-профессионал уже изменит  свою точку зрения на область исследования, её методы и цели. Один наблюдательный историк, рассмотревший классический случай переориентировки вследствие изменения  парадигмы, недавно писал, что для  этого нужно «дотянуться до другого  конца палки», поскольку это процесс, который включает «трактовку того же самого набора данных, который был  и раньше, но теперь их нужно разместить в новой системе связей друг с  другом, изменяя всю схему»[90 - Н. Butterfield. The Origins of Modern Science, 1300—1800. London, 1949. p 1—7.]. Другие историки, которые отмечали этот момент научного развития, подчёркивали его сходство с изменением целостного зрительного образа — гештальта: «Штрихи на бумаге, которые, как казалось раньше, изображают птицу, увиденные  во второй раз, напоминают антилопу, или  наоборот»[91 - Hanson. Op. cit., chap. I.]. Однако эта  аналогия может быть обманчивой. Учёные не видят нечто как что-то иное, напротив, они просто видят это  нечто. Мы уже касались некоторых  проблем, возникших из утверждения, что Пристли рассматривал кислород как дефлогистированный воздух. Кроме  того, учёный не обладает свободой «переключать»  по своей воле зрительный образ между  различными способами восприятия. Тем не менее смена образа — особенно потому, что сегодня она так хорошо знакома, — представляет собой полезный элементарный прототип того, что происходит при крупном изменении парадигмы.

Высказанные ранее предварительные  соображения могут помочь нам  осознать кризис как соответствующую  прелюдию к возникновению новых  теорий, особенно после того, как  мы уже рассмотрели в малом  масштабе тот же самый кризис при  обсуждении открытий. Возникновение  новой теории порывает с одной  традицией научной практики и  вводит новую, осуществляемую посредством  других правил и в другой области  рассуждения. Вероятно, это происходит только тогда, когда первая традиция окончательно заводит в тупик  Однако это замечание не более  чем прелюдия к изучению ситуации кризиса, и, к сожалению, вопросы, к  которым она приводит, относятся  скорее к компетенции психологов, нежели историков. Что представляет собой экстраординарное исследование? Как аномалия становится правомерной? Как поступают учёные, когда осознают, что их теории в основе своей ошибочны на том уровне, на котором им ничем  не может помочь полученное ими образование? Эти вопросы нужно изучить  более глубоко, и здесь найдётся работа не только для историка. Те рассуждения, которые последуют далее, по необходимости  будут скорее пробными и менее  полными, чем это было ранее.

Часто новая парадигма  возникает, по крайней мере в зародыше, до того, как кризис зашёл слишком  далеко или был явно осознан. Работа Лавуазье представляет собой как  раз этот случай. Его запечатанные заметки хранились во Французской  Академии меньше года после досконального  изучения соотношения весов в  теории флогистона и до того, как  публикации Пристли показали в полном объёме кризис в пневматической химии. Опять-таки первые расчёты Томаса Юнга в волновой теории света были сделаны  на очень ранней стадии развития кризиса  в оптике, когда этот кризис был  почти незаметным, если не принимать  во внимание того, что — без какой  бы то ни было помощи Юнга — кризис перерос в международный научный  скандал в течение 10 лет после  его первой публикации. В подобных случаях можно сказать только то, что незначительного преобразования в парадигме и первых симптомов  неопределённости в правилах нормальной науки бывает иногда достаточно для  внедрения нового способа рассмотрения данной области исследования. То, что  происходит между первым ощущением  беспокойства и распознанием имеющейся  альтернативы, должно происходить в  значительной мере бессознательно.

Однако в других случаях (например, теорий Коперника, Эйнштейна  и современной теории атома) проходит значительное время между первым осознанием крушения старой и возникновением новой парадигмы. Когда это происходит, историк может уловить по крайней  мере некоторые намёки на то, чту  представляет собой экстраординарная наука. Сталкиваясь с общепризнанной фундаментальной аномалией в  теории, учёный сначала пытается выделить её более точно и получить её структуру. Хотя он и осознаёт, что правила  нормальной науки не могут быть теперь совершенно верными, он будет стараться  внедрить их более настойчиво, чем  ранее, чтобы представить себе, где  именно и насколько они могут  помочь в его работе в области  затруднений. В то же время он будет  искать способы усиления кризиса  старой парадигмы, пытаясь сделать  этот кризис более полным и, возможно также, более продуктивным, чем он был в те времена, когда проявлялся в экспериментах, результат которых  считался известным наперёд. И в  этом стремлении, более чем в любой  другой период постпарадигмального  развития науки, учёный будет выглядеть  в полном соответствии с преобладающим  в воображении каждого из нас  образом учёного. В таком случае он будет, во-первых, казаться человеком, ищущим наудачу, пытающимся посредством  эксперимента увидеть то, что произойдёт; он будет искать явления, природу  которых он не может полностью  разгадать. В то же время, поскольку  ни один эксперимент не мыслим без  некоторой теории, учёный в кризисный  период будет постоянно стараться  создать спекулятивные теории, которые  в случае успеха могут открыть  путь к новой парадигме, а в  случае неудачи могут быть отброшены  без глубокого сожаления.