Структура научных революций

Ситуация вновь изменилась только благодаря постепенному принятию электродинамической теории Максвелла  в последние два десятилетия XIX века. Сам Максвелл был ньютонианцем и верил, что свет и электромагнетизм вообще обусловлены изменчивыми  перемещениями частиц механического  эфира. Его наиболее ранние варианты теории электричества и магнетизма были направлены на использование гипотетических свойств, которыми он наделял данную среду. Эти свойства были опущены  в окончательном варианте его  теории, но он всё ещё верил, что  его электромагнитная теория совместима с некоторым вариантом механической точки зрения Ньютона[78 - R. Т. Glazebrook. James Clerk Maxwell and Modern Physics, London, 1896, chap. IX. Об окончательной точке зрения Максвелла см. его книгу: «A Treatise on Electricity and Magnetism», 3d. ed. Oxford. 1892, p. 470.]. От него и его последователей требовалось соответствующим образом чётко сформулировать эту точку зрения. Однако на практике, как это не раз случалось в развитии науки, ясная формулировка теории встретилась с необычайными трудностями. Точно так же, как астрономический план Коперника, несмотря на оптимизм автора, породил возрастающий кризис существовавших тогда теорий движения, теория Максвелла вопреки своему ньютонианскому происхождению создала соответственно кризис парадигмы, из которой она произошла[79 - О роли астрономии в развитии механики см.: Т.Kuhn. Op. cit., chap. VII.]. Кроме того, пункт, в котором кризис разгорелся с наибольшей силой, был связан как раз с только что рассмотренными проблемами — проблемами движения относительно эфира.

Исследование Максвеллом электромагнитного поведения движущихся тел не затрагивало вопроса о  сопротивлении эфирной среды, и  ввести это сопротивление в его  теорию оказалось чрезвычайно трудно. В результате получилось, что целый  ряд ранее осуществлённых наблюдений, направленных на то, чтобы обнаружить «эфирный ветер», указывал на аномалию. Поэтому период после 1890 года был  отмечен долгой серией попыток —  как экспериментальных, так и  теоретических — определить движение относительно эфира и внедрить в  теорию Максвелла представление о сопротивлении эфира. Экспериментальные исследования были сплошь безуспешными, хотя некоторые учёные сочли результаты неопределёнными. Что же касается теоретических попыток, то они дали ряд многообещающих импульсов, особенно исследования Лоренца и Фицджеральда, но в то же время они вскрыли и другие трудности; в конечном итоге произошло точно такое же умножение теорий, которое, как мы обнаружили ранее, сопутствует кризису[80 - Whittaker. Op. cit., I, p. 386—410; II (London, 1953), p. 27—40.]. Всё это противоречит утверждениям историков, что специальная теория относительности Эйнштейна возникла в 1905 году.

Эти три примера почти  полностью типичны. В каждом случае новая теория возникла только после  резко выраженных неудач в деятельности по нормальному решению проблем. Более того, за исключением примера  со становлением гелиоцентрической  теории Коперника, где внешние по отношению к науке факторы  играли особенно большую роль, указанные  неудачи и умножение теорий, которые  являются симптомом близкого крушения прежней парадигмы, длились не более  чем десяток или два десятка  лет до формулировки новой теории. Новая теория предстаёт как непосредственная реакция на кризис. Заметим также, хотя это, может быть, и не столь  типично, что проблемы, по отношению  к которым отмечается начало кризиса, бывают все именно такого типа, который  давно уже был осознан. Предшествующая практика нормальной науки дала все  основания считать их решёнными  или почти решёнными. И это  помогает объяснить, почему чувство  неудачи, когда оно наступает, бывает столь острым. Неудача с новым  видом проблем часто разочаровывает, но никогда не удивляет. Ни проблемы, ни головоломки не решаются, как  правило, с первой попытки. Наконец, всем этим примерам свойствен ещё  один признак, который подчёркивает важную роль кризисов: разрешение кризиса  в каждом из них было, по крайней  мере частично, предвосхищено в течение  периода, когда в соответствующей  науке не было никакого кризиса, но при отсутствии кризиса эти предвосхищения игнорировались.

Единственное полное предвосхищение, которое в то же время и наиболее известно, — предвосхищение Коперника  Аристархом в III веке до н. э. Часто говорят, что если бы греческая наука была менее дедуктивной и меньше придерживалась догм, то гелиоцентрическая астрономия могла начать своё развитие на восемнадцать веков раньше, чем это произошло  на самом деле[81 - О работе Аристарха  Самосского см.: Т.L.Heath. Aristarchus of Samos: The Ancient Copernicus. Oxford, 1913, Part II. О крайнем выражении  традиционной позиции пренебрежения достижением Аристарха Самосского см.: A.Koestler. The Sleepwalkers: A History of Man's Changing Vision of the Universe. London, 1959, p. 50.]. Но говорить так — значит игнорировать весь исторический контекст данного события. Когда было высказано предположение Аристарха, значительно более приемлемая геоцентрическая система удовлетворяла всем нуждам, для которых могла бы предположительно понадобиться гелиоцентрическая система. В целом развитие птолемеевской астрономии, и её триумф и её падение, происходит после выдвижения Аристархом своей идеи. Кроме того, не было очевидных оснований для принятия идеи Аристарха всерьёз. Даже более тщательно разработанный проект Коперника не был ни более простым, ни более точным, нежели система Птолемея. Достоверные проверки с помощью наблюдения, как мы увидим более ясно далее, не обеспечивали никакой основы для выбора между ними. При этих обстоятельствах одним из факторов, который привёл астрономов к коперниканской теории (и который не мог в своё время привести их к идее Аристарха), явился осознаваемый кризис, которым в первую очередь было обусловлено создание новой теории. Астрономия Птолемея не решила своих проблем, и настало время предоставить шанс конкурирующей теории. Два других наших примера не обнаруживают столь же полных предвосхищений, однако несомненно, что одна из причин, в силу которых теории горения, объясняемого поглощением кислорода из атмосферы (развитые в XVII веке Реем, Гуком и Майовом), не получили достаточного распространения, состояла в том, что они не устанавливали никакой связи с проблемами нормальной научной практики, представляющими трудности[82 - Partington. Op. cit., p. 78—85.]. И то, что учёные XVIII—XIX веков долго пренебрегали критикой Ньютона со стороны релятивистски настроенных авторов, в значительной степени связано с подобной неспособностью к сопоставлению различных точек зрения.

Философы науки неоднократно показывали, что на одном и том  же наборе данных всегда можно возвести более чем один теоретический  конструкт. История науки свидетельствует, что, особенно на ранних стадиях развития новой парадигмы, не очень трудно создавать такие альтернативы. Но подобное изобретение альтернатив  — это как раз то средство, к которому учёные, исключая периоды  допарадигмальной стадии их научного развития и весьма специальных случаев  в течение их последующей эволюции, прибегают редко. До тех пор пока средства, представляемые парадигмой, позволяют успешно решать проблемы, порождаемые ею, наука продвигается наиболее успешно и проникает  на самый глубокий уровень явлений, уверенно используя эти средства. Причина этого ясна. Как и в производстве, в науке смена инструментов — крайняя мера, к которой прибегают лишь в случае действительной необходимости. Значение кризисов заключается именно в том, что они говорят о своевременности смены инструментов.

VIII

РЕАКЦИЯ НА КРИЗИС

Допустим теперь, что кризисы  являются необходимой предпосылкой возникновения новых теорий, и  посмотрим затем, как учёные реагируют  на их существование. Частичный ответ, столь же очевидный, сколь и важный, можно получить, рассмотрев сначала  то, чего учёные никогда не делают, сталкиваясь  даже с сильными и продолжительными аномалиями. Хотя они могут с этого  момента постепенно терять доверие  к прежним теориям и затем  задумываться об альтернативах для  выхода из кризиса, тем не менее они  никогда не отказываются легко от парадигмы, которая ввергла их в  кризис. Иными словами, они не рассматривают  аномалии как контрпримеры, хотя в  словаре философии науки они  являются именно таковыми. Частично это  наше обобщение представляет собой  просто констатацию исторического  факта, основывающуюся на примерах, подобных приведённым выше и более пространных, изложенных ниже. В какой-то мере это  даёт представление о том, что  наше дальнейшее исследование отказа от парадигмы раскроет более полно: достигнув однажды статуса парадигмы, научная теория объявляется недействительной только в том случае, если альтернативный вариант пригоден к тому, чтобы  занять её место. Нет ещё ни одного процесса, раскрытого изучением истории  научного развития, который в целом  напоминал бы методологический стереотип  опровержения теории посредством её прямого сопоставления с природой. Это утверждение не означает, что  учёные не отказываются от научных  теорий или что опыт и эксперимент  не важны для такого процесса опровержения. Но это означает (в конечном счёте  данный момент будет центральным  звеном), что вынесение приговора, которое приводит учёного к отказу от ранее принятой теории, всегда основывается на чём-то большем, нежели сопоставление  теории с окружающим нас миром. Решение отказаться от парадигмы всегда одновременно есть решение принять другую парадигму, а приговор, приводящий к такому решению, включает как сопоставление обеих парадигм с природой, так и сравнение парадигм друг с другом.

Кроме того, есть вторая причина  усомниться в том, что учёный отказывается от парадигм вследствие столкновения с аномалиями или контрпримерами. Развитие этого моего аргумента  предвосхищает здесь другой тезис, один из основных для данной работы. Причины для сомнений, упомянутые выше, являются чисто фактуальными, то есть они сами по себе были контрпримерами по отношению к широко распространённой эпистемологической теории. Сами по себе эти контрпримеры, если точка зрения правильна, могут в лучшем случае помочь возникновению кризиса или, более точно, усилить кризис, который  уже давно наметился. В чистом виде они не могут опровергнуть эту  философскую теорию, ибо её защитники  будут делать то, что мы уже видели в деятельности учёных, когда они  боролись с аномалией. Они будут  изобретать бесчисленные интерпретации  и модификации их теорий ad hoc, для  того чтобы элиминировать явное  противоречие. Многие из соответствующих  модификаций и оговорок фактически уже встречаются в литературе. Поэтому, если эпистемологические контрпримеры должны стать чем-то б?льшим, нежели слабым добавочным стимулом, то это  может произойти потому, что они  помогают и благоприятствуют возникновению  нового и совершенно иного анализа  науки, в рамках которого они не внушают  больше повода для беспокойства. Кроме  того, если типичная модель, которую  мы позднее будем наблюдать в  научной революции, применима здесь, то эти аномалии больше не будут  уже казаться простыми фактами. С  точки зрения новой теории научного познания они, наоборот, могут казаться очень похожими на тавтологии, на утверждения  о ситуациях, которые невозможно мыслить иначе.

Например, часто можно  было наблюдать, как второй закон  движения Ньютона, хотя потребовались  века упорных фактуальных и теоретических  исследований, чтобы сформулировать его, выступает для тех, кто использует теорию Ньютона, в основном, чисто  логическим утверждением, которое никакие  наблюдения не могут опровергнуть[83 - См., в частности: N.R.Hanson. Patterns of Discovery. Cambridge, 1958, p. 99—105.]. B X разделе мы увидим, что химический закон кратных  отношений, который до Дальтона на экспериментальном  уровне имел случайное и сомнительное подтверждение, сделался после работы Дальтона составной частью определения химического состава, которое ни одна экспериментальная работа сама по себе не может опровергнуть. Нечто весьма похожее произойдёт и с обобщением, что учёным не удаётся отбросить парадигмы, когда они сталкиваются с аномалиями или контрпримерами. Они не смогли бы поступить таким образом и тем не менее остаться учёными.

Некоторые учёные, хотя история  едва ли сохранит их имена, без сомнения, были вынуждены покинуть науку, потому что не могли справиться с кризисом. Подобно художникам, учёные-творцы должны иногда быть способны пережить трудные времена в мире, который  приходит в расстройство, — в  другом месте я описал эту необходимость  как «необходимое напряжение», включённое в научное исследование[84 - T. S. Kuhn. The Essential Tension: Tradition and Innovation in Scientific Research, in: «The Third (1959) University of Utah Research Conference on the Identification of Creative Scientific Talent», ed. Calvin W. Taylor (Salt Lake City, 1959), p. 162—177. Для сравнения о подобном явлении в искусстве см.: F.Barron. The Psychology of Imagination. — «Scientific American», CXCIX, September 1958, p. 151—166, esp. 160.]. Но такой отказ от науки в пользу другой профессии, я думаю, является единственной формой отказа от парадигмы, к которому могут привести контрпримеры сами по себе. Как только исходная парадигма, служившая средством рассмотрения природы, найдена, ни одно исследование уже невозможно в отсутствие парадигмы, и отказ от какой-либо парадигмы без одновременной замены её другой означает отказ от науки вообще. Но этот акт отражается не на парадигме, а на учёном. Своими коллегами он неизбежно будет осуждён как «плохой плотник, который в своих неудачах винит инструменты».

Ту же самую точку зрения можно сформулировать по меньшей  мере столь же эффективно и в противоположном  варианте: не существует ни одного исследования без рассмотрения контрпримеров. В  самом деле, что отличает нормальную науку от науки в состоянии  кризиса? Конечно, не то, что нормальная наука не сталкивается с контрпримерами. Напротив, то, что мы ранее назвали  головоломками, решения которых  и определяли нормальную науку, существует только потому, что ни одна парадигма, обеспечивающая базис научного исследования, полностью никогда не разрешает  все его проблемы. Очень немногие парадигмы, относительно которых это  как будто бы имело место (например, геометрическая оптика), вскоре прекращали порождать исследовательские проблемы вообще и вместо этого становились  средствами инженерных дисциплин. Исключая проблемы, которые являются чисто  инструментальными, каждая проблема, которую  нормальная наука считает головоломкой, может быть рассмотрена с другой точки зрения как контрпример и, таким образом, быть источником кризиса. Коперник рассматривал как контрпримеры то, что последователи Птолемея в большинстве своём считали головоломками, требующими установления соответствия между теорией и наблюдением. Лавуазье считал контрпримером то, что Пристли находил успешно решённой головоломкой в разработке теории флогистона. А. Эйнштейн рассматривал как контрпримеры то, что Лоренц, Фицджеральд и другие оценивали как головоломки в разработке теорий Максвелла и Ньютона. Кроме того, даже наличие кризиса само по себе не преобразует головоломку в контрпример. Между ними не существует такого резко выраженного водораздела. Вместо этого за счёт быстрого увеличения вариантов парадигмы кризис ослабляет правила нормального решения головоломок таким образом, что в конечном счёте даёт возможность возникнуть новой парадигме. Я думаю, есть только две альтернативы: либо ни одна научная теория никогда не сталкивается с контрпримерами, либо все подобного рода теории всегда наталкиваются на контрпримеры.

Может ли данная ситуация представляться иначе? Такой вопрос необходимо приводит к историческому и критическому анализу философских проблем, рассмотрение которых не входит в задачи настоящего исследования. Однако мы можем отметить по крайней мере две причины того, почему наука кажется столь убедительной иллюстрацией к общему правилу, что  истина и ложь обнаруживаются определённо  и недвусмысленно тогда, когда утверждения  сопоставляются с фактом. Нормальная наука может и должна беспрестанно стремиться к приведению теории и  факта в полное соответствие, а  такая деятельность легко может  рассматриваться как проверка или  как поиски подтверждения или  опровержения. Вместо этого её целью  является решение головоломки, для  самого существования которой должна быть допущена обоснованность парадигмы. Если оказывается, что достигнуть решения  невозможно, то это дискредитирует только учёного, но не теорию. Здесь  ещё более справедлива упомянутая ранее пословица: «Плох тот плотник, который в своих неудачах винит  инструменты». К тому же способ, каким  в процессе обучения запутывается вопрос о сущности теории путём отсылок  к её применениям, помогает усилить  теорию подтверждаемости, полученную в своё время совсем из других источников. Человек, читающий учебник, может, не имея к тому ни малейших оснований, легко  принять применения теории за её доказательство, за основание, в силу которого ей следует  доверять. Но изучающие науку принимают  теорию вследствие авторитета учителя или учебника, а не вследствие её доказательства. Какие альтернативы или возможности у них имеются? Приложения науки, приводимые в учебниках, привлекаются не для доказательства, а потому, что их изучение составляет часть изучения парадигмы на основе постоянной практики. Если бы приложения предлагались в качестве доказательства, тогда неудача учебников предложить альтернативные интерпретации или обсудить проблемы, для которых учёным не удаётся создать парадигмальные решения, должна объясняться крайними предубеждениями авторов учебников.