Одна ранняя группа теорий,
следуя практике XVII—XVIII веков, рассматривала
притяжение и электризацию трением
как основные электрические явления.
Эта группа была склонна истолковывать
отталкивание как вторичный эффект,
обусловленный некоторым видом
механического взаимодействия, и, кроме
того, откладывать насколько возможно
как обсуждение, так и систематическое
исследование открытого Греем эффекта
электрической проводимости. Другие
«электрики» (как они сами себя называли)
рассматривали притяжение и отталкивание
как в равной мере элементарные проявления
электричества и соответственно
модифицировали свои теории и исследования.
(Фактически эта группа была удивительно
немногочисленна; даже теория Франклина
никогда полностью не учитывала
взаимное отталкивание двух отрицательно
заряженных тел.) Но и эти исследователи,
как и члены первой группы, сталкивались
со многими трудностями при анализе
и сопоставлении всех (кроме самых
простейших) явлений, связанных с
электропроводностью. Однако электропроводность
стала исходной точкой ещё для
одной, третьей группы исследователей,
склонной говорить об электричестве
как о «флюиде», который мог
протекать через проводники. Эту
точку зрения они противопоставляли
представлению об «истекании», источником
которого служат тела, не проводящие электричества.
Но в то же время этой группе также трудно
было согласовать свою теорию с рядом
эффектов отталкивания и притяжения. Только
благодаря работам Франклина и его ближайших
последователей была создана теория, которая
смогла, можно сказать, с одинаковой лёгкостью
учесть почти все без исключения эффекты
и, следовательно, могла обеспечить и действительно
обеспечила последующее поколение «электриков»
общей парадигмой для их исследований.
Если не считать дисциплин,
подобных математике и астрономии,
в которых первые прочные парадигмы
относятся к периоду их предыстории,
а также тех дисциплин, которые,
подобно биохимии, возникают в
результате разделения и перестройки
уже сформировавшихся отраслей знания,
ситуации, описанные выше, типичны
в историческом плане. Поэтому и
в дальнейшем я буду использовать
это, может быть, не очень удачное
упрощение, то есть символизировать
значительное историческое событие
из истории науки единственным и
в известной мере произвольно
выбранным именем (например, Ньютон
или Франклин). При этом я полагаю,
что фундаментальные разногласия,
подобные рассмотренным, характеризовали,
например, учение о движении до Аристотеля
и статику до Архимеда, учение о
теплоте до Блэка, химию до Бойля
и Бургаве или историческую геологию
до Геттона. В таких разделах биологии,
как, например, учение о наследственности,
первые парадигмы появились в
самое последнее время; и остаётся
полностью открытым вопрос, имеются
ли такие парадигмы в каких-либо
разделах социологии. История наводит
на мысль, что путь к прочному согласию
в исследовательской работе необычайно
труден.
Тем не менее история указывает
и на некоторые причины трудностей,
встречающихся на этом пути. За неимением
парадигмы или того, что предположительно
может выполнить её роль, все факты,
которые могли бы, по всей вероятности,
иметь какое-то отношение к развитию
данной науки, выглядят одинаково уместными.
В результате первоначальное накопление
фактов является деятельностью, гораздо
в большей мере подверженной случайностям,
чем деятельность, которая становится
привычной в ходе последующего развития
науки. Более того, если нет причины
для поисков какой-то особой формы
более специальной информации, то
накопление фактов в этот ранний период
обычно ограничивается данными, всегда
находящимися на поверхности. В результате
этого процесса образуется некоторый
фонд фактов, часть из которых доступна
простому наблюдению и эксперименту,
а другие являются более эзотерическими
и заимствуются из таких уже ранее
существовавших областей практической
деятельности, как медицина, составление
календарей или металлургия. Поскольку
эти практические области являются легко
доступным источником фактов, которые
не могут быть обнаружены поверхностным
наблюдением, техника часто играла жизненно
важную роль в возникновении новых наук.
Но хотя этот способ накопления
фактов был существенным для возникновения
многих важных наук, каждый, кто ознакомится,
например, с энциклопедическими работами
Плиния или с естественными «историями»
Бэкона, написанными в XVII веке, обнаружит,
что данный способ давал весьма путаную
картину. Даже сомнительно называть
подобного рода литературу научной.
Бэконовские «истории» теплоты,
цвета, ветра, горного дела и так
далее наполнены информацией, часть
которой малопонятна. Но главное, что
здесь факты, которые позднее
оказались объяснёнными (например,
нагревание с помощью смешивания),
поставлены в один ряд с другими
(например, нагревание кучи навоза), которые
в течение определённого времени
оставались слишком сложными, чтобы
их можно было включить в какую
бы то ни было целостную теорию[10 - Ср.
набросок естественной истории теплоты
в «Новом Органоне» Бэкона: Ф. Бэкон.
Соч. в 2-х томах. «Мысль», М., 1972, т. 2.].
Кроме того, поскольку любое описание
неизбежно неполно, древняя естественная
история обычно упускает в своих
неимоверно обстоятельных описаниях
как раз те детали, в которых
позднее учёными будет найден
ключ к объяснению. Например, едва ли
хотя бы одна из ранних «историй» электричества
упоминает о том, что мелкие частички,
притянутые натёртой стеклянной палочкой,
затем опадают. Этот эффект казался
поначалу механическим, а не электрическим[11
- D. Roller and D. H. Roller. Op. cit., p. 14, 22, 28, 43. Только
после работы, указанной у Роллеров
на стр. 43, стал общепризнанным тот факт,
что эффекты отталкивания имеют,
без сомнения, электрическую природу.].
Более того, поскольку само собирание
случайных наблюдений не оставляло
времени и не давало метода для
критики, естественные истории часто
совмещали описания вроде тех, которые
приведены выше, с другими, скажем
описаниями нагревания посредством
антиперистасиса (или охлаждения), которые
сейчас ни в какой мере не подтверждаются[12
- Ф. Бэкон говорит: «Так, слегка тёплая
вода легче замёрзнет, чем совершенно
холодная…» (Ф. Бэкон. Соч., т. 2, стр. 212.)
Частичное рассмотрение ранней истории
этого странного наблюдения см. в:
М.Clagett. Giovanni Marliani and Late Medieval Physics. N. Y., 1941,
chap. IV.]. Лишь очень редко, как, например,
в случае античной статики, динамики
и геометрической оптики, факты, собранные
при столь незначительном руководстве
со стороны ранее созданной теории, достаточно
определённо дают основу для возникновения
начальной парадигмы.
Такова обстановка, которая
создаёт характерные для ранних
стадий развития науки черты школ.
Никакую естественную историю нельзя
интерпретировать, если отсутствует
хотя бы в неявном виде переплетение
теоретических и методологических
предпосылок, принципов, которые допускают
отбор, оценку и критику фактов. Если
такая основа присутствует уже в
явной форме в собрании фактов
(в этом случае мы располагаем уже
чем-то большим, нежели просто факты), она
должна быть подкреплена извне, может
быть с помощью обыденной философии,
или посредством другой науки, или
посредством установок личного
или общественно-исторического плана.
Не удивительно поэтому, что на ранних
стадиях развития любой науки
различные исследователи, сталкиваясь
с одними и теми же категориями
явлений, далеко не всегда одни и те
же специфические явления описывают
и интерпретируют одинаково. Можно
признать удивительным и даже в какой-то
степени уникальным именно для науки
как особой области, что такие
первоначальные расхождения впоследствии
исчезают.
Ибо они действительно
исчезают, сначала в весьма значительной
степени, а затем и окончательно.
Более того, их исчезновение обычно
вызвано триумфом одной из допарадигмальных
школ, которая в силу её собственных
характерных убеждений и предубеждений
делает упор только на некоторой особой
стороне весьма обширной по объёму
и бедной по содержанию информации.
Те исследователи электрических
явлений, которые считали электричество
флюидом и, следовательно, делали особое
ударение на проводимости, дают этому
великолепный пример. Руководствуясь
этой концепцией, которая едва ли могла
охватить известное к этому времени
многообразие эффектов притяжения и
отталкивания, некоторые из них выдвигали
идею заключения «электрической жидкости»
в сосуд. Непосредственным результатом
их усилий стало создание лейденской
банки, прибора, которого никогда не
сделал бы человек, исследующий природу
вслепую или наугад, и который
был создан по крайней мере двумя
исследователями в начале 40-х
годов XVIII века фактически независимо
друг от друга[13 - D. Roller and D. H. Roller. Op. cit.,
p. 51—54.]. Почти с самого начала исследований
в области электричества Франклин
особенно заинтересовался объяснением
этого странного и многообещающего
вида специальной аппаратуры. Его
успех в этом объяснении дал ему
самые эффективные аргументы, которые
сделали его теорию парадигмой, хотя
и такой, которая всё ещё была
неспособна полностью охватить все
известные случаи электрического отталкивания[14
- О трудных случаях взаимного отталкивания
отрицательно заряженных тел см.: Cohen.
Op. cit., p. 491—494, 531—543.]. Принимаемая в качестве
парадигмы теория должна казаться лучшей,
чем конкурирующие с ней другие теории,
но она вовсе не обязана (и фактически
этого никогда не бывает) объяснять все
факты, которые могут встретиться па её
пути.
Ту же роль, которую сыграла
флюидная теория электричества в
судьбе подгруппы учёных, придерживающихся
этой теории, сыграла позднее и
парадигма Франклина в судьбе
всей группы учёных, исследовавших
электрические явления. Благодаря
этой теории можно было заранее предположить,
какие эксперименты стоит проводить
и какие эксперименты не могли
иметь существенного значения, поскольку
были направлены на вторичные или
слишком сложные проявления электричества.
Только парадигма могла сделать
такую работу по отбору экспериментов
более эффективной. Частично это
объясняется тем, что прекращение
бесплодных споров между различными
школами пресекало и бесконечные
дискуссии по поводу основных принципов.
Кроме того, уверенность в том,
что они на правильном пути, побуждала
учёных к более тонкой, эзотерической
работе, к исследованию, которое
требовало много сил и времени[15
- Следует отметить, что принятие
теории Франклина не положило конец
дискуссиям. В 1759 году Роберт Саймер предложил
двуфлюидный вариант этой теории,
и много лет спустя исследователи
электрических явлений расходились
во взглядах по вопросу, является ли электричество
одно– или двуфлюидным. Но обсуждение
этого вопроса лишь подтверждает,
что говорилось выше относительно того,
каким образом универсально признанные
достижения науки приводят к объединению
учёных. Исследователи электричества,
расходясь по-прежнему во мнениях
по данному вопросу, быстро пришли к
выводу, что не может быть такого
эксперимента, который мог бы различить
два варианта теории, и следовательно,
они эквивалентны. После этого
обе школы получили и реализовали
возможность пользоваться всеми
преимуществами теории Франклина (Ibid.,
р. 543—546, 548—554).]. Не отвлекаясь на изучение
каждого электрического явления, сплотившаяся
группа исследователей смогла затем
сосредоточить внимание на более
детальном изучении избранных явлений.
Кроме того, она получила возможность
для создания многих специальных
приборов и более систематического,
целенаправленного их использования,
чем кто-либо из учёных, делавших это
ранее. Соответственно возрастала эффективность
и продуктивность исследований по электричеству,
подтверждая тем самым возможность
распространить на общество проницательное
методологическое изречение Фрэнсиса
Бэкона: «Истина всё же скорее возникает
из заблуждения, чем из неясности…»[16
- Ф. Бэкон. Соч., т. 2, стр. 117.]
Природу этих в высшей степени
направленных, основанных на парадигме
исследований мы рассмотрим в следующем
разделе. Однако, забегая вперёд, необходимо
хотя бы кратко отметить, каким образом
возникновение парадигмы воздействует
на структуру группы, разрабатывающей
ту или иную область науки. Когда
в развитии естественной науки отдельный
учёный или группа исследователей впервые
создают синтетическую теорию, способную
привлечь большинство представителей
следующего поколения исследователей,
прежние школы постепенно исчезают.
Исчезновение этих школ частично обусловлено
обращением их членов к новой парадигме.
Но всегда остаются учёные, верные той
или иной устаревшей точке зрения.
Они просто выпадают из дальнейших
совокупных действий представителей их
профессии, которые с этого времени
игнорируют все их усилия. Новая
парадигма предполагает и новое,
более чёткое определение области
исследования. И те, кто не расположен
или не может приспособить свою работу
к новой парадигме, должны перейти
в другую группу, в противном случае
они обречены на изоляцию[17 - История
электричества даёт превосходные примеры,
которых можно привести и в
два раза больше, если исследовать
деятельность Пристли, Кельвина и др.
Франклин сообщает, что Ноллет, наиболее
влиятельный из континентальных
исследователей электричества середины
века, «жил, считая себя последним в
своей „секте“, за исключением мистера
Б., его лучшего и ближайшего ученика»
(М.Farrand(ed.). Benjamin Franklin's Memoirs. Berkeley, Calif., 1949,
p. 384—386). Ещё интереснее наблюдать
стойкость целых школ, всё более
и более изолирующихся от профессиональной
науки. Примером тому служит астрология,
бывшая в своё время частью астрономии.
Можно обратить внимание также на
продолжение в конце XVIII — начале
XIX веков бывшей прежде респектабельной
традиции «романтической химии». Эта традиция
рассматривается в: Ch. С.Gillispie. The Encyclop?die
and the Jacobin Philosophy of Science: A Study in Ideas and Consequences.
— «Critical Problems in the History of Science», ed. М. Clagett.
Madison, Wis., 1959, p. 255—289; The Formation of Lamarck's Evolutionary
Theory. — «Archives internationales d'histoire des sciences», XXXVII,
1956, p. 323—338.]. Исторически они так и оставались
зачастую в лабиринтах философии, которая
в своё время дала жизнь стольким специальным
наукам. Эти соображения наводят на мысль,
что именно благодаря принятию парадигмы
группа, интересовавшаяся ранее изучением
природы из простого любопытства, становится
профессиональной, а предмет её интереса
превращается в научную дисциплину. В
науке (правда, не в таких областях, как
медицина, технические науки, юриспруденция,
принципиальное raison d'?tre[18 - Основание для
существования (франц). — Прим. перев.]
которых обеспечено социальной необходимостью)
с первым принятием парадигмы связаны
создание специальных журналов, организация
научных обществ, требования о выделении
специального курса в академическом образовании.
По крайней мере так обстоит дело в течение
последних полутора веков, с тех пор, как
научная специализация впервые начала
приобретать институциональную форму,
и до настоящего времени, когда степень
специализации стала вопросом престижа
учёных.
Более чёткое определение
научной группы имеет и другие
последствия. Когда отдельный учёный
может принять парадигму без
доказательства, ему не приходится
в своей работе перестраивать
всю область заново, начиная с
исходных принципов, и оправдывать
введение каждого нового понятия. Это
можно предоставить авторам учебников.
Однако при наличии учебника творчески
мыслящий учёный может начать своё
исследование там, где оно остановилось,
и, таким образом, сосредоточиться
исключительно на самых тонких и
эзотерических явлениях природы, которые
интересуют его группу. Поступая так,
учёный участвует прежде всего в
изменении методов, эволюция которых
слишком мало изучена, но современные
результаты их использования очевидны
для всех и сковывают инициативу
многих. Результаты его исследования
не будут больше излагаться в книгах,
адресованных, подобно «Экспериментам…
по электричеству» Франклина или
«Происхождению видов» Дарвина, всякому,
кто заинтересуется предметом их
исследования. Вместо этого они, как
правило, выходят в свет в виде
коротких статей, предназначенных только
для коллег-профессионалов, только
для тех, кто предположительно знает
парадигму и оказывается в
состоянии читать адресованные ему
статьи.
В современных естественных
науках книги представляют собой
либо учебники, либо ретроспективные
размышления о том или ином
аспекте научной жизни. Профессиональная
репутация учёного, который пишет
книгу, может не повыситься, а упасть
вопреки его ожиданиям. Лишь на ранних,
допарадигмальных стадиях развития
наук книга обычно выражала то же самое
отношение к профессиональным достижениям,
которое она всё ещё сохраняет
в некоторых областях творчества.
И только в тех областях, где
книга наряду со статьями или без
них остаётся по-прежнему средством
коммуникации между исследователями,
пути профессионализации обрисовываются
столь расплывчато, что любитель может
льстить себя надеждой, будто он следит
за прогрессом, читая подлинные сообщения
учёных-исследователей. В математике и
астрономии исследовательские сообщения
перестали быть понятными для широкой
аудитории уже в античности. В динамике
исследование приблизилось к эзотерическому
типу в конце средних веков и вновь обрело
более или менее понятную для всех форму,
правда на короткий период, в начале XVII
века, когда новая парадигма заменила
ту парадигму, которой динамика руководствовалась
в эпоху средневековья. Исследования электрических
явлений потребовали их истолкования
для непрофессионалов к концу XVIII века,
а большинство других областей физической
науки перестали быть понятными для широкого
читателя в XIX веке. В течение тех же двух
столетий подобные преобразования можно
было наблюдать и в различных разделах
биологических наук. В социальных науках
с ними можно встретиться и сегодня. Хотя
становятся привычными и вполне уместными
сожаления по поводу углубления пропасти,
всё больше разделяющей профессионального
учёного и его коллег в других областях,
слишком мало внимания уделяется взаимосвязи
между этим процессом углубления пропасти
и внутренними механизмами развития науки.