Структура научных революций

Кроме того, создание новых  теорий не является единственной категорией событий в науке, вдохновляющих  специалистов на революционные преобразования в областях, в которых эти теории возникают. Предписания, управляющие  нормальной наукой, определяют не только те виды сущностей, которые включает в себя универсум, но, неявным образом, и то, чего в нём нет. Отсюда следует (хотя эта точка зрения требует  более широкого обсуждения), что  открытия, подобные открытию кислорода  или рентгеновских лучей, не просто добавляют ещё какое-то количество знания в мир учёных. В конечном счёте это действительно происходит, но не раньше, чем сообщество учёных-профессионалов сделает переоценку значения традиционных экспериментальных процедур, изменит своё понятие о сущностях, с которым оно давно сроднилось, и в процессе этой перестройки внесёт видоизменения и в теоретическую схему, сквозь которую оно воспринимает мир. Научный факт и теория в действительности не разделяются друг от друга непроницаемой стеной, хотя подобное разделение и можно встретить в традиционной практике нормальной науки. Вот почему непредвиденные открытия не представляют собой просто введения новых фактов. По этой же причине фундаментально новые факты или теории качественно преобразуют мир учёного в той же мере, в какой количественно обогащают его.

В дальнейшем мы подробнее  остановимся на этом расширенном  понятии природы научных революций. Известно, что всякое расширение понятия  делает неточным его обычное употребление. Тем не менее я и дальше буду говорить даже об отдельных открытиях, как о революционных, поскольку  только таким образом можно сравнить их структуру с характером, скажем, коперниканской революции, что и  делает, по моему мнению, это расширенное  понятие важным. Предыдущее обсуждение показывает, каким образом будут  рассмотрены дополняющие друг друга  понятия нормальной науки и научных  революций в девяти разделах, непосредственно  следующих за данным. В остальных  частях работы предпринимаются попытки  осветить ещё три кардинальных вопроса. В XI разделе путём обсуждения традиций учебников выясняется, почему раньше так трудно бывало констатировать наступление  научной революции. XII раздел описывает  соперничество между сторонниками старых традиций нормальной науки и  приверженцами новых, которое характерно для периода научных революций. Таким образом, рассматривается  процесс, который мог бы в какой-то мере заменить в теории научного исследования процедуры подтверждения или  фальсификации, тесно связанные  с нашим обычным образом науки. Конкуренция между различными группами научного сообщества является единственным историческим процессом, который эффективно приводит к отрицанию некоторой  ранее общепринятой теории или к  признанию другой. Наконец, в XIII разделе  будет рассмотрен вопрос, каким образом  развитие науки посредством революций  может сочетаться с явно уникальным характером научного прогресса. Однако данный очерк предлагает не более  чем основные контуры ответа на поставленный вопрос. Этот ответ зависит от описания основных свойств научного сообщества, для изучения которых потребуется  ещё много дополнительных усилий.

Нет никакого сомнения, что  некоторых читателей уже интересовал  вопрос, могут ли конкретные исторические исследования способствовать концептуальному  преобразованию, которое является целью  данной работы. Рассуждая формально, можно прийти к выводу, что историческими  методами эта цель не может быть достигнута. История, как мы слишком  часто говорим, является чисто описательной дисциплиной. А тезисы, предложенные выше, больше напоминают интерпретацию, а иногда имеют и нормативный  характер. Кроме того, многие из моих обобщений касаются области социологии науки или социальной психологии учёных, хотя по крайней мере несколько  из моих выводов выдержаны в традициях  логики или эпистемологии. Может  даже показаться, что в предыдущем изложении я нарушил широко признанное в настоящее время разделение между «контекстом открытия»  и «контекстом обоснования». Может  ли это смешение различных областей науки и научных интересов  породить что-либо, кроме путаницы?

Отвлекшись в своей  работе от этого и других подобных им различений, я тем не менее  вполне сознавал их важность и ценность. В течение многих лет я полагал, что они связаны с природой познания. Даже сейчас я полагаю, что  при соответствующем уточнении  они могут ещё принести нам  немалую пользу. Несмотря на это, результаты моих попыток применить их, даже grosso modo[5 - В широком плане (итал.). — Прим перев.] , к реальным ситуациям, в которых вырабатывается, одобряется и воспринимается знание, оказались  в высшей степени проблематичными. Эти различения теперь представляются мне скорее составными частями традиционной системы ответов как раз на те вопросы, которые были поставлены специально для получения этих ответов. Прежнее представление о них  как об элементарных логических или  методологических различениях, которые  должны таким образом предвосхитить  анализ научного знания, оказывается  менее правдоподобным. Получающийся при этом логический круг совсем не обесценивает эти различения. Но они  становятся частями некоторой теории и поэтому должны быть подвергнуты  такому же тщательному анализу, какой  применяется к теориям в других областях науки. Если по своему содержанию они не просто чистые абстракции, тогда  это содержание должно быть обнаружено рассмотрением их применительно  к данным, которые они призваны освещать. И тогда разве история  науки не может предоставить нам  обильный материал, к которому будут  адекватно применимы наши теории познания?

II НА ПУТИ К НОРМАЛЬНОЙ  НАУКЕ

В данном очерке термин «нормальная  наука» означает исследование, прочно опирающееся на одно или несколько  прошлых научных достижений —  достижений, которые в течение  некоторого времени признаются определённым научным сообществом как основа для его дальнейшей практической деятельности. В наши дни такие  достижения излагаются, хотя и редко  в их первоначальной форме, учебниками — элементарными или повышенного  типа. Эти учебники разъясняют сущность принятой теории, иллюстрируют многие или все её удачные применения и сравнивают эти применения с  типичными наблюдениями и экспериментами. До того как подобные учебники стали  общераспространёнными, что произошло  в начале XIX столетия (а для вновь  формирующихся наук даже позднее), аналогичную  функцию выполняли знаменитые классические труды учёных: «Физика» Аристотеля, «Альмагест» Птолемея, «Начала» и  «Оптика» Ньютона, «Электричество»  Франклина, «Химия» Лавуазье, «Геология» Лайеля и многие другие. Долгое время  они неявно определяли правомерность  проблем и методов исследования каждой области науки для последующих  поколений учёных. Это было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание было в достаточной  мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников  из конкурирующих направлений научных  исследований. В то же время они  были достаточно открытыми, чтобы новые  поколения учёных могли в их рамках найти для себя нерешённые проблемы любого вида.

Достижения, обладающие двумя  этими характеристиками, я буду называть далее «парадигмами», термином, тесно  связанным с понятием «нормальной  науки». Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных  исследований — примеры, которые  включают закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, — всё в совокупности дают нам  модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования. Таковы традиции, которые историки науки  описывают под рубриками «астрономия  Птолемея (или Коперника)», «аристотелевская (или ньютонианская) динамика», «корпускулярная (или волновая) оптика» и так  далее. Изучение парадигм, в том числе парадигм гораздо более специализированных, чем названные мною здесь в целях иллюстрации, является тем, что главным образом и подготавливает студента к членству в том или ином научном сообществе. Поскольку он присоединяется таким образом к людям, которые изучали основы их научной области на тех же самых конкретных моделях, его последующая практика в научном исследовании не часто будет обнаруживать резкое расхождение с фундаментальными принципами. Учёные, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики. Эта общность установок и видимая согласованность, которую они обеспечивают, представляют собой предпосылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемственности в традиции того или иного направления исследования.

Поскольку в данном очерке понятие парадигмы будет часто  заменять собой целый ряд знакомых терминов, необходимо особо остановиться на причинах введения этого понятия. Почему то или иное конкретное научное  достижение как объект профессиональной приверженности первично по отношению  к различным понятиям, законам, теориям  и точкам зрения, которые могут  быть абстрагированы из него? В каком  смысле общепризнанная парадигма является основной единицей измерения для  всех изучающих процесс развития науки? Причём эта единица как  некоторое целое не может быть полностью сведена к логически  атомарным компонентам, которые  могли бы функционировать вместо данной парадигмы. Когда мы столкнёмся с такими проблемами в V разделе, ответы на эти и подобные им вопросы окажутся основными для понимания как  нормальной науки, так и связанного с ней понятия парадигмы. Однако это более абстрактное обсуждение будет зависеть от предварительного рассмотрения примеров нормальной деятельности в науке или функционирования парадигм. В частности, оба эти  связанные друг с другом понятия  могут быть прояснены с учётом того, что возможен вид научного исследования без парадигм или по крайней мере без столь определённых и обязательных парадигм, как те, которые были названы выше. Формирование парадигмы и появление на её основе более эзотерического типа исследования является признаком зрелости развития любой научной дисциплины.

Если историк проследит  развитие научного знания о любой  группе родственных явлений назад, в глубь времён, то он, вероятно, столкнётся с повторением в миниатюре  той модели, которая иллюстрируется в настоящем очерке примерами  из истории физической оптики. Современные  учебники физики рассказывают студентам, что свет представляет собой поток фотонов, то есть квантово-механических сущностей, которые обнаруживают некоторые волновые свойства и в то же время некоторые свойства частиц. Исследование протекает соответственно этим представлениям или, скорее, в соответствии с более разработанным и математизированным описанием, из которого выводится это обычное словесное описание. Данное понимание света имеет, однако, не более чем полувековую историю. До того как оно было развито Планком, Эйнштейном и другими в начале нашего века, в учебниках по физике говорилось, что свет представляет собой распространение поперечных волн. Это понятие являлось выводом из парадигмы, которая восходит в конечном счёте к работам Юнга и Френеля по оптике, относящимся к началу XIX столетия. В то же время и волновая теория была не первой, которую приняли почти все исследователи оптики. В течение XVIII века парадигма в этой области основывалась на «Оптике» Ньютона, который утверждал, что свет представляет собой поток материальных частиц. В то время физики искали доказательство давления световых частиц, ударяющихся о твёрдые тела; ранние же приверженцы волновой теории вовсе не стремились к этому[6 - J. Priestley. The History and Present State of Discoveries Relating to Vision, Light and Colours. London, 1772, p. 385—390.].

Эти преобразования парадигм физической оптики являются научными революциями, и последовательный переход  от одной парадигмы к другой через  революцию является обычной моделью  развития зрелой науки. Однако эта модель не характерна для периода, предшествующего  работам Ньютона, и мы должны здесь  попытаться выяснить, в чём заключается  причина этого различия. От глубокой древности до конца XVII века не было такого периода, для которого была бы характерна какая-либо единственная, общепринятая точка зрения на природу света. Вместо этого было множество противоборствующих школ и школок, большинство из которых  придерживались той или другой разновидности  эпикурейской, аристотелевской или  платоновской теории. Одна группа рассматривала  свет как частицы, испускаемые материальными  телами; для другой свет был модификацией среды, которая находилась между  телом и глазом; ещё одна группа объясняла свет в терминах взаимодействия среды с излучением самих глаз. Помимо этих были другие варианты и  комбинации этих объяснений. Каждая из соответствующих школ черпала силу в некоторых частных метафизических положениях, и каждая подчёркивала в качестве парадигмальных наблюдений именно тот набор свойств оптических явлений, который её теория могла объяснить наилучшим образом. Другие наблюдения имели дело с разработками ad hoc[7 - Гипотетические построения, специально создаваемые для данного конкретного случая. — Прим. перев.] или откладывали нерешённые проблемы для дальнейшего исследования[8 - V. Ronchi. Histoire de la lumi?re. Paris, 1956, chaps. I—IV.].

В различное время все  эти школы внесли значительный вклад  в совокупность понятий, явлений  и технических средств, из которых  Ньютон составил первую более или  менее общепринятую парадигму физической оптики. Любое определение образа учёного, под которое не подходят по крайней мере наиболее творчески  мыслящие члены этих различных школ, точно так же исключает и их современных преемников. Представители  этих школ были учёными. И всё же из любого критического обзора физической оптики до Ньютона можно вполне сделать  вывод, что, хотя исследователи данной области были учёными, чистый результат  их деятельности не в полной мере можно  было бы назвать научным. Не имея возможности  принять без доказательства какую-либо общую основу для своих научных  убеждений, каждый автор ощущал необходимость  строить физическую оптику заново, начиная с самых основ. В силу этого он выбирал эксперименты и  наблюдения в поддержку своих  взглядов относительно свободно, ибо  не было никакой стандартной системы  методов или явлений, которую  каждый пишущий работу по оптике должен был применять и объяснять. В  таких условиях авторы трудов по оптике апеллировали к представителям других школ ничуть не меньше, чем к самой  природе. Такое положение нередко  встречается во многих областях научного творчества и по сей день; в нём  нет ничего такого, что делало бы его несовместимым с важными  открытиями и изобретениями. Однако это не та модель развития науки, которой  физическая оптика стала следовать  после Ньютона и которая вошла  в наши дни в обиход и других естественных наук.

История исследования электрических  явлений в первой половине XVIII века даёт более конкретный и более  известный пример того, каким образом  развивается наука, прежде чем выработает свою первую всеми признанную парадигму. В течение этого периода было почти столько же мнений относительно природы электричества, сколько  и выдающихся экспериментаторов  в этой области, включая таких, как  Хауксби, Грей, Дезагюлье, Дюфе, Ноллет, Уотсон, Франклин и другие. Все их многочисленные концепции электричества  имели нечто общее — в известной  степени они вытекали из того или  иного варианта корпускулярно-механической философии, которой руководствовались  все научные исследования того времени. Кроме того, все они были компонентами действительно научных теорий, — теорий, которые частично были рождены экспериментом и наблюдением и которые отчасти сами детерминировали выбор и интерпретацию дальнейших проблем, подлежащих исследованию. Несмотря на то что все эксперименты были направлены на изучение электрических явлений и большинство экспериментаторов были знакомы с работами своих коллег, их теории имели друг с другом лишь весьма общее сходство[9 - D. Roller and D. H. D. Roller. The Development of the Concept of Electric Charge: Electricity from the Greeks to Coulomb («Harvard Case Histories in Experimental Science», Case 8, Cambridge, Mass., 1954); I. В. Cohen. Franklin and Newton: An Inquiry into Speculative Newtonian Experimental Science and Franklin's Work in Electricity as an Example Thereof. Philadelphia, 1956, chaps VII—XII. Некоторыми деталями анализа в данном разделе я обязан ещё не опубликованной статье моего студента Джона Л. Хейлброна. Пока эта работа не напечатана, более подробное и строгое, чем здесь, изложение того, как возникла парадигма Франклина, можно найти в: Т.S.Kuhn. The Function of Dogma in Scientific Research, in: A. C. Crombie (ed.). «Symposium on the History of Science». University of Oxford, July 9—15, 1961. Heinemann Educational Books, Ltd.].