Структура научных революций

Наконец, имеется третий вид  эксперимента, который нацелен на разработку парадигмы. Этот вид эксперимента более всех других похож на исследование. Особенно он преобладает в те периоды, когда в большей степени рассматриваются  качественные, нежели количественные аспекты природных закономерностей, притом в тех науках, которые интересуются в первую очередь качественными  законами. Часто парадигма, развитая для одной категории явлений, ставится под сомнение при рассмотрении другой категории явлений, тесно  связанной с первой. Тогда возникает  необходимость в экспериментах  для того, чтобы среди альтернативных способов применения парадигмы выбрать  путь к новой области научных  интересов. Например, тепловая теория использовалась в качестве парадигмы  в изучении процессов нагревания и охлаждения при смешивании и  при изменении состояния. Но теплота  может излучаться и поглощаться  и во многих других случаях —  например, при химическом соединении, при трении, благодаря сжатию или  поглощению газа, — и к каждому  из этих явлений тепловую теорию можно  приложить по-разному. Если бы вакуум, например, имел теплоёмкость, то нагревание при сжатии можно было бы объяснить  как результат смешивания газа с  пустотой или изменением удельной теплоёмкости газов при изменении давления. Кроме того, есть и многие другие возможности объяснения. Для тщательного  исследования этих возможных способов и их дифференциации предпринималось  множество экспериментов, причём все  они исходили из парадигмального  характера тепловой теории и использовали её при разработке экспериментов  и для интерпретации их результатов[29 - Т S. Kuhn. The Caloric Theory of Adiabatic Compression. —  «Isis», XLIX, 1958, p. 132—140.]. Как только был  установлен факт нагревания при увеличении давления, все последующие эксперименты в этой области были подчинены  тем самым парадигме. Если само явление  установлено, то как ещё можно  было объяснить выбор данного  эксперимента?

Обратимся теперь к теоретическим  проблемам нормальной науки, которые  оказываются весьма близкими к тому кругу проблем, которые возникают  в связи с наблюдением и  экспериментом. Часть нормальной теоретической  работы, хотя и довольно небольшая, состоит лишь в использовании  существующей теории для предсказания фактов, имеющих значение сами по себе. Создание астрономических эфемерид, расчёт характеристики линз, вычисление траектории радиоволн представляют собой примеры проблем подобного рода. Однако учёные, вообще говоря, смотрят на решение этих проблем как на подённую работу, предоставляя заниматься ею инженерам и техникам. Солидные научные журналы весьма редко помещают результаты подобных исследований. Зато те же журналы уделяют большое место обсуждению проблем, которые обычный читатель должен был бы, вероятно, расценить как простые тавтологии. Такие чисто теоретические разработки предпринимаются не потому, что информация, которую они дают, имеет собственную ценность, а потому, что они непосредственно смыкаются с экспериментом. Их цель заключается в том, чтобы найти новое применение парадигмы или сделать уже найденное применение более точным.

Необходимость такого рода работы обусловлена огромными трудностями  в применении теории к природе. Эти  трудности можно кратко проиллюстрировать, обозревая путь, пройдённый динамикой  после Ньютона. В первые годы XVIII века те учёные, которые нашли парадигму  в «Началах», приняли общность её выводов без доказательства, и  они имели все основания так  сделать. Ни одна другая работа в истории  науки не испытала столь быстрого расширения области применения и  такого резкого возрастания точности. Для изучения небесных явлений Ньютон использовал кеплеровские законы движения планет, а также точно объяснил наблюдаемые отклонения от этих законов  в движении Луны. Для изучения движения нашей планеты он использовал  результаты некоторых разрозненных наблюдений над колебаниями маятника, наблюдений приливов и отливов. С  помощью дополнительных, но в известном  смысле произвольных (ad hoc) допущений  он умел также вывести закон Бойля  и важную формулу для скорости звука в воздухе. При тогдашнем  уровне развития науки успех его  демонстраций был в высшей степени  впечатляющим, хотя, учитывая предполагаемую общность законов Ньютона, следует  признать, что число этих приложений было сравнительно невелико и что  Ньютон не смог добавить к ним почти  никаких других. Более того, если сравнивать всё это с тем, чего может достигнуть в наше время  любой аспирант-физик с помощью  тех же самых законов, то окажется, что даже указанные Ньютоном несколько  конкретных применений его законов  не были разработаны с должной  точностью. Наконец, «Начала» были предназначены  главным образом для решения  проблем небесной механики. Было совершенно неясно, как приспособить их для  изучения земных процессов, в особенности для движения с учётом трения. Тем более, что весьма успешные попытки решения «земных» проблем были уже предприняты с использованием совершенно других технических средств, созданных впервые Галилеем и Гюйгенсом и использованных ещё шире европейскими учёными в течение XVIII века, такими, как Бернулли, Д'Аламбер и многие другие. Вполне вероятно, что их технические средства и некоторые приёмы, использованные в «Началах», можно было бы представить как специальные применения более общих формул, но до некоторых пор никто не представлял себе полностью, как это может быть реализовано конкретно[30 - C. Truesdell. A. Program toward Rediscovering the Rational Mechanics of the Age of Reason. — «Archive for History of the Exact Sciences», I, 1960, p. 3—36; Reactions of Late Baroque Mechanics to Success, Conjecture, Error, and Failure in Newton's «Principia». — «Texas Quarterly», X, 1967, p. 281—297; T. L. Hankins. The Reception of Newton's Second Law of Motion in the Eighteenth Century. — «Archives internationales d'histoire des sciences», XX, 1967, p. 42—65.].

Обратимся к рассмотрению проблемы точности. Мы уже иллюстрировали её эмпирический аспект. Для того чтобы  обеспечить точные данные, которые  требовались для конкретных применений парадигмы Ньютона, нужно было особое оборудование вроде прибора Кавендиша, машины Атвуда или усовершенствованного телескопа. С подобными же трудностями  встречается и теория при установлении её соответствия с природой. Применяя свои законы к маятникам, Ньютон был  вынужден принять гирю маятника за точку, обладающую массой гири, чтобы  иметь точное определение длины  маятника. Большинство из его теорем (за немногими исключениями, которые  носили гипотетический или предварительный  характер) игнорировали также влияние  сопротивления воздуха. Всё это  были законные физические упрощения. Тем  не менее, будучи упрощениями, они так  или иначе ограничивали ожидаемое  соответствие между предсказаниями Ньютона и фактическими экспериментами. Те же трудности, даже в более явном  виде, обнаруживаются и в применении теории Ньютона к небесным явлениям. Простые наблюдения с помощью  телескопа показывают, что планеты  не вполне подчиняются законам Кеплера, а теория Ньютона указывает, что  этого и следовало ожидать. Чтобы  вывести эти законы, Ньютон вынужден был пренебречь всеми явлениями  гравитации, кроме притяжения между  каждой в отдельности планетой и  Солнцем. Поскольку планеты также  притягиваются одна к другой, можно  было ожидать лишь относительного соответствия между применяемой теорией и  телескопическими наблюдениями[31 - Wolf. Op. cit., p. 75—81, 96—101; W. Whewell. History of the Inductive Sciences, rev. ed. London, 1847, II, p. 213—271.].

Достигнутое соответствие, разумеется, представлялось более чем удовлетворительным для тех, кто его достиг. За исключением  некоторых проблем движения Земли, ни одна другая теория не могла достигнуть подобного согласия с экспериментами. Ни один из тех, кто сомневался в  обоснованности труда Ньютона, не делал  этого в силу того, что этот труд был недостаточно согласован с экспериментом  и наблюдением. Тем не менее ограниченность данного соответствия оставляла  множество заманчивых теоретических  проблем для последователей Ньютона. Например, требовались особые теоретические  методы для истолкования движения более  чем двух одновременно притягивающихся  тел и исследования стабильности орбит при возмущениях. Проблемами, подобными этим, были заняты многие лучшие европейские мыслители на протяжении XVIII и начала XIX веков. Эйлер, Лагранж, Лаплас и Гаусс посвятили  свои самые блестящие работы совершенствованию  соответствия между парадигмой и  наблюдением небесных явлений. Многие из этих мыслителей в то же время  работали над прикладными проблемами применения математики в областях, о которых не могли думать ни сам  Ньютон, ни его современники из континентальной  школы механиков. Они написали множество  работ и развили весьма мощный математический аппарат для гидродинамики  и для решения проблемы колебания  струны. В процессе решения этих прикладных проблем была осуществлена, вероятнее всего, наиболее блестящая  и трудоёмкая из научных работ XVIII столетия. Другие примеры можно почерпнуть из обзора постпарадигмального периода  в развитии термодинамики, волновой теории света, электромагнитной теории или других отраслей науки, в которых  фундаментальные законы получили законченное  количественное выражение. По крайней  мере в наиболее математизированных науках основная часть теоретической  работы состояла именно в этом.

Но это не значит, что  вся работа имела подобный характер. Даже в математических науках существуют теоретические проблемы, связанные  с более глубокой разработкой  парадигмы. В те периоды, когда в  науке преобладает качественное развитие, подобные проблемы выдвигаются  на первый план. Некоторые из этих проблем, как в науках, использующих более  широко количественные методы, так  и в науках, пользующихся преимущественно  качественными методами, нацелены просто на уяснение сути дела посредством  введения новых формулировок. Например, практическое применение «Начал» не всегда оказывалось лёгкой работой. С одной стороны, это объясняется определённой тяжеловесностью, неизбежной в любом научном начинании, а с другой — тем, что в отношении применения слишком многое из содержания этого труда лишь подразумевалось. Во всяком случае для многих приложений «Начал» к «земным» проблемам методы, развитые, по-видимому, для другой области континентальными исследователями, выглядели намного более эффективными. Поэтому начиная с Эйлера и Лагранжа в XVIII веке до Гамильтона, Якоби, Герца в XIX веке многие из блестящих европейских специалистов по математической физике неоднократно пытались переформулировать теоретическую механику так, чтобы придать ей форму, более удовлетворительную с логической и эстетической точки зрения, не изменяя её основного содержания. Иными словами, они хотели представить явные и скрытые идеи «Начал» и всей континентальной механики в логически более связном варианте, в таком, который был бы одновременно и более унифицированным, и менее двусмысленным в его применениях к вновь разработанным проблемам механики[32 - R. Dugas. Histoire de la m?canique. Neuchatel, 1950, Books IV—V.].

Подобные переформулировки парадигм неоднократно предпринимались  во всех науках, но большей частью они  приводили к более существенным изменениям в парадигме, чем приведённые  выше переформулировки «Начал». Такие  изменения происходят в результате эмпирического исследования, описанного выше как стремление к разработке парадигмы. В действительности же классифицировать такой тип работы как эмпирический было бы слишком произвольно. Более  чем любой другой вид нормального  научного исследования, проблемы разработки парадигмы оказываются одновременно и теоретическими и эмпирическими. Примеры, приведённые выше, будут  также хорошо служить и здесь. До того как Кулон смог сконструировать  свой прибор и с помощью этого  прибора произвести измерения, он использовал  теорию электричества для того, чтобы  определить, каким образом его  прибор может быть построен. Результат  его измерений был предвосхищен в теории. Или другой пример: те же самые исследователи, которые, чтобы  обозначить границу между различными теориями нагревания, ставили эксперименты посредством увеличения давления, были, как правило, и теми, кто предлагал  различные варианты для сравнения. Они работали и с фактами и  с теориями, и их работа давала не просто новую информацию, но и более  точную парадигму, благодаря удалению двусмысленностей, таившихся в первоначальной форме парадигмы, с которой они работали. Во многих дисциплинах большая часть работы, относящейся к сфере нормальной науки, состоит именно в этом.

Эти три класса проблем  — установление значительных фактов, сопоставление фактов и теории, разработка теории — исчерпывают, как я думаю, поле нормальной науки, как эмпирической, так и теоретической. Они, разумеется, не исчерпывают всю научную проблематику без остатка. Существуют также экстраординарные проблемы, и, вероятно, именно их правильное разрешение делает научные исследования в целом особенно ценными. Но экстраординарные проблемы не должны нас здесь особенно волновать. Они возникают лишь в  особых случаях, к которым приводит развитие нормального научного исследования. Поэтому подавляющее большинство  проблем, поднятых даже самыми выдающимися  учёными, обычно охватывается тремя  категориями, указанными выше. Работа в рамках парадигмы не может протекать  иначе, а отказаться от парадигмы  значило бы прекратить те научные  исследования, которые она определяет. Вскоре мы покажем, что заставляет учёных отказаться от парадигмы. Подобные отказы от парадигмы представляют собой  такие моменты, когда возникают  научные революции. Но прежде чем  перейти к изучению этих революций, нам необходим более широкий  взгляд на ход нормального исследования, которое готовит почву для  революции.

IV

НОРМАЛЬНАЯ НАУКА КАК  РЕШЕНИЕ ГОЛОВОЛОМОК

Возможно, что самая удивительная особенность проблем нормальной науки, с которой мы только что  столкнулись, состоит в том, что  они в очень малой степени  ориентированы на крупные открытия, будь то открытие новых фактов или  создание новой теории. Иногда, как  в случае измерения длины волны, все детали результата, за исключением  разве что наиболее тонких, известны заранее, так что спектр ожиданий оказывается лишь немного шире известной  картины. Измерения Кулона, вероятно, и не требовали обязательного  точного соответствия закону обратной зависимости от квадрата расстояния; тот, кто изучал нагревание при увеличении давления, часто заведомо предполагал один из многих возможных результатов. К тому же даже в подобных случаях область ожидаемых и, следовательно, усваиваемых результатов всегда мала по сравнению с тем, что может охватить воображение. И если результат проекта не попадает в эту более узкую область, то это рассматривается обычно как неудача исследования, которая отражает не отклонение природы от закона, но лишь ошибку учёного.

Например, в XVIII веке мало внимания обращалось на эксперименты по измерению  электрического притяжения с помощью  таких приборов, как крутильные весы. Поскольку подобные эксперименты не приносили ни устойчивых, ни достаточно простых результатов, их нельзя было использовать для разработки парадигмы, от которой они произошли. Следовательно, они оставались просто фактами, которые  не были и не могли быть связанными с непрерывным прогрессом исследований по электричеству. Только ретроспективно, достигнув следующей парадигмы, мы можем понять, на какие свойства электрических явлений они указывали. Конечно, Кулон и его современники также работали на основе этой более  поздней парадигмы или же парадигмы, которая обещала те же самые результаты в области проблемы притяжения. Вот  почему Кулону удалось сконструировать  прибор, который привёл к результату, пригодному для дальнейшей разработки парадигмы. Но по этой же причине подобный результат никого не удивил и несколько  современников Кулона смогли в принципе предсказать этот результат. Даже те проекты, целью которых является разработка парадигмы, не стремятся  к неожиданным новшествам.

Но если цель нормальной науки  не в том чтобы внести какие-либо крупные, значительные новшества, если тщетная попытка достигнуть ожидаемых  результатов или приблизиться к  ним является обычно неудачей учёного, то почему всё-таки нормальная наука  рассматривает и решает свои проблемы? Частично мы уже ответили на этот вопрос. Для учёного результаты научного исследования значительны уже по крайней мере потому, что они расширяют  область и повышают точность применения парадигмы. Однако этот ответ не может  объяснить тот энтузиазм и  увлечённость, которые свойственны  учёным, работающим над проблемами нормального исследования. Никто  не затрачивает годы, скажем, на создание усовершенствованного спектрометра или  на более точное решение проблемы колебания струны в силу одной  лишь важности информации, которая  при этом приобретается. Данные, получаемые при подсчёте эфемерид или при  дополнительных измерениях с помощью  имеющихся инструментов, часто столь  же значительны, но подобная деятельность постоянно отвергается учёными с презрением, потому что представляет собой в основном просто повторение процедуры, разработанной уже ранее. Этот отказ даёт разгадку всей привлекательности проблем нормальной науки. Хотя её результаты могут быть предсказаны — причём настолько детально, что всё оставшееся неизвестным само по себе уже теряет интерес, — сам способ получения результата остаётся в значительной мере сомнительным. Завершение проблемы нормального исследования — разработка нового способа предсказания, а она требует решения всевозможных сложных инструментальных, концептуальных и математических задач-головоломок. Тот, кто преуспевает в этом, становится специалистом такого рода деятельности, и стимулом его дальнейшей активности служит жажда решения новых задач-головоломок.