Структура научных революций

Возможно, что слово «знание» в данном случае неуместно, но некоторые  основания для его использования  есть. То, что «встроено» в нервные  процессы, которые преобразуют стимулы  в ощущения, имеет следующие характеристики: оно передаётся в процессе обучения; благодаря многочисленным испытаниям оно признано более эффективным, нежели конкурирующие варианты, имевшие  место в процессе исторического  развития среды, окружающей группу; и, наконец, оно подвержено изменениям как в процессе дальнейшего обучения, так и благодаря обнаружению несоответствия со средой. Все это характеристики знания, и они оправдывают то, что я использую именно этот термин.

Но это необычное словоупотребление, поскольку одна из характеристик  упущена. Мы не обладаем прямым доступом к тому, что знаем, никакими правилами  или обобщениями, в которых можно  выразить это знание. Правила, которые  могли бы дать нам этот доступ, обычно относятся к стимулам, а не к  ощущениям, но стимулы мы можем узнать только с помощью разработанной  теории. Если такой теории нет, то знание, воплощённое в преобразовании стимула  в ощущение, остаётся неявным.

Хотя эти рассуждения, очевидно, имеют предварительный  характер и не обязательно должны быть строгими во всех деталях, тем  не менее то, что только что было сказано об ощущениях, следует понимать буквально. По крайней мере это —  гипотеза о в?дении, которую нужно  было бы исследовать экспериментально, хотя, вероятно, прямой проверке она  не поддаётся. Но подобные рассуждения  о в?дении и ощущениях здесь  также имеют метафорический характер, как, впрочем, и в самой книге. Мы видим не электроны, а, скорее, пути их прохождения или даже пузырьки пара в пузырьковой камере. Мы видим, вообще говоря, не электрический ток, а, скорее, колебания стрелки амперметра или гальванометра. Однако на предшествующих страницах, в частности в Х  разделе, я неоднократно поступал таким  образом, словно мы непосредственно  воспринимали теоретические сущности вроде токов, электронов и полей, словно мы научились их видеть, «осматривая  образцы», и словно в таких случаях  также было бы неверно говорить о  критериях и интерпретации вместо того, чтобы говорить о в?дении. Метафора, которая переносит «в?дение» в  контексты, подобные данным, едва ли может  служить достаточным основанием для подобных претензий. В более  серьёзной и длительной работе было бы целесообразно отказаться от этой метафоры в пользу более строгого способа рассуждений.

Программа для вычислительной машины, о которой я упоминал выше, уже предлагает способы, которые  могут быть использованы в этих целях, однако я не располагаю ни достаточным  местом, ни достаточным уровнем понимания  процессов, чтобы исключить эту  метафору уже сейчас[176 - Для тех, кто читал «Second Thoughts», следующие  замечания могут быть полезными. Возможность немедленного узнавания  членов семейств животных зависит от существования (после возникновения  нервных процессов) пустого перцептуального  пространства между семействами, которые  должны быть разграничены. Если бы, например, органы чувств свидетельствовали о  непрерывном ряде водоплавающих  птиц от гусей до лебедей, то мы были бы вынуждены ввести специфический  критерий для их различения. То же самое  можно отнести и к ненаблюдаемым  сущностям. Если физическая теория не признаёт существования чего-либо подобного  электрическому току, тогда для того, чтобы вполне удовлетворительно  идентифицировать токи, нужно небольшое  число критериев, которые могут  значительно изменяться от случая к  случаю, даже если нет системы правил, определяющих необходимые и достаточные  условия для идентификации. Эта  точка зрения приводит к вполне правдоподобному  выводу, который может оказаться  ещё более важным. Если дана система  необходимых и достаточных условий  для идентификации теоретической  сущности, то эта сущность может  быть исключена из содержания теории путём замены. Если же таких правил нет, то эти сущности исключить невозможно; теория, следовательно, требует их существования.]. Вместо этого я постараюсь хоть немного  подкрепить её. В?дение капелек воды или стрелки около какого-то деления  шкалы представляет собой примитивный  опыт восприятия для человека, не знакомого  с пузырьковыми камерами или амперметрами. Следовательно, этот опыт требует размышлений, анализа и интерпретации (а иногда, кроме того, вмешательства внешнего авторитета), прежде чем могут быть достигнуты выводы о существовании  электронов или электрических токов. Но совершенно иной будет позиция  человека, который знаком с соответствующими инструментами и имеет большой  опыт работы с ними; в этом случае будут и другие способы интерпретировать стимулы, о которых он узнаёт с  помощью инструментов. Если этот человек  рассматривает пар от своего дыхания  в морозный зимний день, то его ощущения могут быть точно такими же, как  и у всех, но, глядя в пузырьковую  камеру, он видит (в данном случае буквально) не капли пара, а треки электронов или альфа-частиц и т. д. Эти треки являются, если хотите, критериями того, что он интерпретирует как указания на наличие соответствующих частиц, но этот путь является и более коротким и иным по характеру, нежели тот, который совершает человек, интерпретирующий появление капель.

Далее рассмотрим наблюдения учёного за амперметром, в процессе которых он определяет число, против которого остановилась стрелка. Ощущение учёного, видимо, идентично ощущениям  дилетанта, особенно если последний  до этого имел дело с другими видами измерительных приборов. Но учёный рассматривает (также часто буквально) измерительный прибор в контексте полной схемы и знает кое-что о его внутреннем устройстве. Для него положение стрелки является критерием, но критерием только оценки тока. Для такой интерпретации он должен лишь определить цену деления шкалы, в соответствии с которой должны читаться показания прибора. С другой стороны, для дилетанта положение стрелки является критерием лишь самого положения стрелки и ничем более. Чтобы интерпретировать это, он должен проверить весь набор проводов, внутренних и внешних, провести эксперименты с батареями, магнитами и т. д. В переносном смысле не меньше, чем в буквальном, при использовании термина «в?дение» интерпретация начинается там, где кончается восприятие. Эти два процесса не являются идентичными, и то, что восприятие оставляет для интерпретации, решительным образом зависит от характера и объёма предшествующего опыта и тренировок.

5. Образцы, несоизмеримость  и революции

Всё сказанное даёт основу для выяснения ещё одного аспекта  книги, связанного с моими замечаниями  относительно несоизмеримости и  её последствий для учёных, обсуждающих  выбор между сменяющими одна другую теориями[177 - Эти вопросы рассматриваются  более детально в V и VI разделах «Reflections».]. В Х и XII разделах я показал, что  участники таких дискуссий неизбежно  по-разному воспринимают те или иные экспериментальные и наблюдаемые  ситуации, к которым каждый из них  обращается. Однако, поскольку лексика, посредством которой они обсуждают такие ситуации, состоит в основном из одних и тех же терминов, они должны по-разному ставить некоторые из этих терминов в соответствие с самой природой, и их коммуникация неизбежно оказывается неполной. В результате превосходство одной теории над другой не может быть окончательно установлено в процессе таких обсуждений. Вместо этого, как я уже подчёркивал, каждый участник пытается, руководствуясь своими убеждениями, «обращать в свою веру» других. Только философы серьёзно исказили действительные намерения этой части моей аргументации. Некоторые из них изложили мою точку зрения следующим образом[178 - См. работы, указанные в сноске 9, а также очерк С. Тулмина в «Growth of Knowledge».]: сторонники несоизмеримых теорий не могут общаться друг с другом вообще; в результате при обсуждении вопроса о выборе теории бессмысленно апеллировать к надёжным основаниям; вместо этого теория должна быть выбрана, исходя в конечном счёте из личных и субъективных соображений; за фактически достигнутое решение несёт ответственность некоторый вид мистической апперцепции. Те места в моей книге, на которых основывались эти домыслы, более, чем другие части книги, послужили поводом для обвинений в иррациональности.

Рассмотрим в первую очередь  замечания относительно доказательства. Этот вопрос, который я уже пытался  рассмотреть, довольно простой и  давно известен в философии науки. Вопрос относительно выбора теории не может быть облечён в форму, которая  полностью была бы идентична логическому  или математическому доказательству. В последнем предпосылки и  правила вывода определены с самого начала. Если есть расхождения в  выводах, то участники обсуждения, между  которыми возникают споры, могут  проследить ход мысли шаг за шагом, сличая каждое продвижение с первоначальными  условиями. В конце этого процесса один или другой из участников спора  должен признать, что он допустил ошибку, нарушив ранее принятое правило. После такого признания он не может  уже продолжать спор, и доказательство приобретает принудительную силу. Лишь тогда, когда оба участника спора  обнаруживают, что они расходятся по вопросу о значении или применении исходных правил и что их прежнее  согласие не даёт достаточного основания  для доказательства, — лишь тогда  спор продолжается в той форме, которую  он неизбежно приобретает в период научных революций. Это спор о  предпосылках, и формой его является убеждение как прелюдия к возможности  доказательства.

Этот относительно известный  тезис вовсе не предполагает ни того, что нет надёжных оснований для  убеждений, ни того, что эти основания  якобы не являются окончательно решающими для группы. Это даже не означает, что основания для выбора отличаются от тех, которые обычно перечисляются философами науки: точность, простота, результативность и тому подобное. Однако наши рассуждения предполагают, что такие основания функционируют как ценности и что они, таким образом, могут применяться по-разному, в индивидуальных и коллективных вариантах, людьми, которые (каждый по-своему) отдают им должное. Если два человека расходятся, например, в оценке относительной результативности их теорий или если они соглашаются в этом, но по-разному оценивают эту относительную результативность и, скажем, пределы возможного выбора теории, то ни одного из них нельзя обвинить в ошибке. Взгляды того и другого являются научными. Нет никакого нейтрального алгоритма для выбора теории, нет систематической процедуры принятия решения, правильное применение которой привело бы каждого индивидуума данной группы к одному и тому же решению. В этом смысле скорее именно сообщество специалистов, а не его индивидуальные члены, даёт эффективное решение. Чтобы понять, почему наука развивается, а в этом нет сомнения, нужно не распутывать детали биографий и особенностей характеров, которые приводят каждого индивидуума к тому или иному частному выбору теории, хотя этот вопрос сам по себе весьма интересен. Следует уяснить способ, посредством которого специфическая система общепринятых ценностей взаимодействует со специфическими опытными данными, признанными сообществом специалистов с целью обеспечить гарантии, что большинство членов группы будет в конечном счёте считать решающей какую-либо одну систему аргументов, а не любую другую.

Процесс, посредством которого это достигается, есть убеждение, но он таит в себе и более глубокую проблему. Два человека, которые  воспринимают одну и ту же ситуацию по-разному, но тем не менее используют в дискуссии одну и ту же лексику, видимо, по-разному используют слова, то есть разговаривают, руководствуясь тем, что я назвал несоизмеримыми точками зрения. Каким образом  они могут надеяться вести  друг с другом дискуссию, тем более  как могут они надеяться друг друга убедить? Даже предварительный  ответ на этот вопрос требует дальнейшей конкретизации характера отмеченной нами трудности. Я полагаю, что по крайней мере частично ответ должен иметь следующий вид.

Исследования в нормальной науке зависят от почерпнутой  из образцов способности группировать объекты и ситуации в сходные  между собой системы. Эти системы  примитивны в том смысле, что группировка  объектов и ситуаций производится без ответа на вопрос: «По отношению к чему их можно рассматривать как сходные?» Один из важнейших аспектов любой революции состоит, далее, в том, что некоторые из отношений сходства изменяются. Объекты, которые до революции были сгруппированы в одну и ту же систему, группируются после неё в различные системы, и наоборот. Вспомните, каковы были представления о Солнце, Луне, Марсе и Земле до и после Коперника; о свободном падении, колебании маятника и движении планет до и после Галилея; о составе солей, о сплавах и о характере смеси порошков серы и железа до и после Дальтона. Поскольку большинство объектов даже в изменённых совокупностях остаются сгруппированными вместе, названия последних обычно сохраняются. Тем не менее в области взаимоотношений между ними обычно часть критических изменений приходится на долю переноса подсистем из одной совокупности в другую. Перемещение металлов из группы соединений в группу элементов играло существенную роль в возникновении новой теории горения, кислотности, физического и химического соединения, и вскоре эти изменения отразились так или иначе на всех разделах химии. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что после того, как произошло подобное перераспределение, двое учёных, которые прежде могли обсуждать проблемы с полным взаимопониманием, вдруг обнаруживают, что они по-разному описывают и обобщают одно и то же наблюдаемое явление. Эти трудности будут ощущаться не во всех сферах даже их специального научного обсуждения, но они всё же возникнут и затем наиболее интенсивно будут концентрироваться вокруг тех явлений, от которых в первую очередь зависит выбор теории.

Такие проблемы, хотя они  впервые становятся явными в общении, нельзя считать чисто лингвистическими. Они не могут быть разрешены простым  уточнением условий при определении  беспокоящих учёного терминов. Поскольку  слова, вокруг которых группируются трудности, усваиваются частично благодаря  непосредственному приложению их к  образцам, постольку учёные, участвующие  в преобразовании привычных схем коммуникации, не могут сказать: «Я использую слово „элемент“ (или  „смесь“, или „планета“, или „свободное движение“) в значении, определяемом следующими критериями». Иными словами, они не могут прибегнуть к какому-то нейтральному языку, который оба  использовали бы одинаково и который  хорошо соответствовал бы формулировкам  их теорий или даже эмпирическим следствиям теорий, выдвигаемых каждым из них. Частично эти различия существуют до применения языков, в которых они тем не менее находят своё отражение.

Люди, испытывающие ломку  подобных коммуникаций, должны иметь, однако, какой-то выход из создавшегося положения. Стимулы, которые на них  воздействуют, одинаковы. Они имеют  общие механизмы нервной системы, хотя и запрограммированной по-разному. Более того, за небольшим (хотя и  очень важным) исключением, сфера  опыта даже в программировании их нервной системы, очевидно, почти  совершенно одинакова, поскольку они  имеют общую историю, если не считать  непосредственного прошлого. В результате их обыденный мир, большая часть  их научного мира и язык являются общими для них. Если всё это для них  является общим, то ясно, что они  в состоянии узнать побольше о  том, чем они различаются. Однако технические средства, необходимые  для исследований, не являются ни простыми, ни удобными и не представляют собою  часть арсенала нормальной науки. Учёные редко в полной мере осознают их природу и редко используют их дольше, чем требуется для того, чтобы перейти к другим техническим  средствам или убедиться, что  они не дают ожидаемых результатов.

Короче говоря, всё, чего могут  достигнуть участники процесса ломки  коммуникации, — это осознать друг друга как членов различных языковых сообществ и выступить затем  в роли переводчиков с одного языка  на другой[179 - Классическим источником для наиболее удачных аспектов подобного  перевода является книга У. Куайна: W. V. О. Quine. Word and Object. Cambridge, Mass. — N. Y., 1960, chaps. I, II. Ho Куайн, видимо, полагает, что два человека, испытывающие одно и то же воздействие, должны иметь и одинаковое ощущение, и поэтому мало говорит о степени, в которой переводчик должен быть способен описать мир, к которому применяется язык, требующий перевода. Об этом последнем моменте см.: E. A. Nida. Linguistics and Ethnology in Translation Problems, in: D. Hymes (ed.). Language and Culture in Society. N. Y., 1964, p. 90—97.]. Рассматривая различия между их подходами, имеющими место внутри группы и между группами, как самостоятельный предмет, заслуживающий изучения, участники этого процесса могут прежде всего пытаться определить термины и выражения, которые, хотя и используются с полной уверенностью в каждом научном сообществе, оказываются тем не менее средоточием всех межгрупповых дискуссий. (Выражения, которые не несут с собой подобных трудностей, могут быть тут же адекватно переведены.) Выделив такие сферы трудностей в научных коммуникациях, они могут затем обратиться к общему для них житейскому словарю с тем, чтобы постараться далее выяснить причину своих трудностей. То есть каждый может попытаться обнаружить, что бы другой увидел и сказал, столкнувшись со стимулом, на который он сам словесно реагировал бы совсем иначе. Если они могут достаточно твёрдо воздерживаться от объяснения аномалии поведения как следствия п