Структура научных революций

По крайней мере в философском  отношении этот второй смысл «парадигмы»  является более глубоким, и требования, которые я выдвинул, употребив  этот термин, являются главными источниками  споров и неверного понимания, вызванных  книгой, и особенно обвинения в  том, что я представил науку как  субъективное и иррациональное предприятие. Эти вопросы рассматриваются  в 4-м и 5-м параграфах. В 4-м параграфе доказывается, что термины, подобные терминам «субъективное» и «интуитивное», не могут адекватным образом применяться к компонентам знания, которые я описал как неявно присутствующие в общепризнанных примерах. Хотя такое знание не может быть перефразировано на основе правил и критериев без его существенного изменения, тем не менее оно является систематическим, выдержавшим проверку временем и в некотором смысле может быть исправлено. В 5-м параграфе речь идёт о проблеме выбора между двумя несовместимыми теориями, причём делается краткий вывод, что людей с несоизмеримыми точками зрения можно представить в качестве членов различных языковых сообществ и что проблемы коммуникации между ними могут быть анализируемы как проблемы перевода. Три остальные проблемы обсуждаются в последних параграфах — в 6-м и 7-м. В 6-м параграфе рассматривается обвинение в том, что концепция науки, развиваемая в этой книге, является насквозь релятивистской. 7-й параграф начинается с выяснения вопроса, действительно ли страдает моя аргументация, как утверждают некоторые, от путаницы между описательными и нормативными моделями, и завершается краткими замечаниями по вопросу, заслуживающему отдельного очерка, а именно, в какой степени правомерно применение основных тезисов данной книги вне сферы науки.

1. Парадигмы и структура  научного сообщества

Термин «парадигма» вводится на первых же страницах книги, причём способ его введения таит в себе логический круг. Парадигма — это  то, что объединяет членов научного сообщества, и, наоборот, научное сообщество состоит из людей, признающих парадигму. Хотя не всякий логический круг является порочным (я буду защищать подобный аргумент ниже), однако в данном случае логический круг является источником реальных трудностей. Научные сообщества могут и должны быть выделены как  объект без обращения к парадигме; последняя может быть обнаружена затем путём тщательного изучения поведения членов данного сообщества. Если бы эту книгу надо было написать заново, то её следовало бы начать с  рассмотрения сообщества как особой структуры в науке, с вопроса, который с недавних пор стал важным предметом социологического исследования и к которому историки науки также начинают присматриваться с должной серьёзностью. Предварительные результаты, многие из которых ещё не опубликованы, наводят на мысль, что средства эмпирического исследования сообществ отнюдь не тривиальны, но всё же некоторые из них уже освоены, а другим, безусловно, ещё предстоит быть в достаточной степени разработанными[167 - W. О. Hagstrom. The Scientific Community. N. Y., 1965, ch. IV and V; D. J. Price and D. de B. Beaver. Collaboration in an Invisible College. — «American Psychologist», XXI, 1966, p. 1011—1018; D. Crane. Social Structure in a Group of Scientists: A Test of the «Invisible College» Hypothesis. — «American Sociological Review», XXXIV, 1969, p. 335—352; N. С. Mullins. Social Networks among Biological Scientists, Ph. D. diss., Harvard University, 1966, and «The Micro-Structure of an Invisible College: The Phage Group» (Сообщение на ежегодном заседании Американской социологической ассоциации, Бостон, 1968).]. Большинство учёных-исследователей сразу решают вопрос о своей принадлежности к научному сообществу, считая само собой разумеющимся, что принадлежность к данной группе хотя бы в общих чертах определяет ответственность за различную специализацию внутри группы. Поэтому я допускаю здесь, что для их идентификации можно найти более систематические средства. Вместо того чтобы представлять предварительные результаты исследования, позвольте мне кратко пояснить те интуитивные представления о научном сообществе, которые главным образом легли в основу предыдущих разделов книги. Это те самые представления, которые сейчас широко распространены среди учёных, социологов и многих историков науки.

Согласно этим представлениям, научное сообщество состоит из исследователей с определённой научной специальностью. В несравнимо большей степени, чем  в большинстве других областей, они  получили сходное образование и  профессиональные навыки; в процессе обучения они усвоили одну и ту же учебную литературу и извлекли из неё одни и те же уроки. Обычно границы этой литературы отмечают границы  предмета научного исследования, а  каждое научное сообщество, как правило, имеет свой собственный предмет  исследования. Есть научные школы, то есть сообщества, которые подходят к одному и тому же предмету с  несовместимых точек зрения. Но в  науке это бывает значительно  реже, чем в других областях человеческой деятельности; такие школы всегда конкурируют между собой, но конкуренция  обычно быстро заканчивается. В результате члены научного сообщества считают  себя и рассматриваются другими в качестве единственных людей, ответственных за разработку той или иной системы разделяемых ими целей, включая и обучение учеников и последователей. В таких группах коммуникация бывает обычно относительно полной, а профессиональные суждения относительно единодушными. Поскольку, с другой стороны, внимание различных научных сообществ концентрируется на различных предметах исследования, то профессиональные коммуникации между обособленными научными группами иногда затруднительны; результатом оказывается непонимание, а оно в дальнейшем может привести к значительным и непредвиденным заранее расхождениям.

Сообщества в этом смысле существуют, конечно, на множестве уровней. Наиболее глобальным является сообщество всех представителей естественных наук. Немного ниже в этой системе основных научных профессиональных групп  располагается уровень сообществ  физиков, химиков, астрономов, зоологов и т. п. Для этих больших группировок  установить принадлежность того или  иного учёного к сообществу не составляет большого труда, за исключением  тех, которые располагаются ближе  к периферии сообщества. Когда  речь идёт о сложившихся дисциплинах, членство в профессиональных обществах  и чтение журналов — вот более  чем достаточные признаки этой принадлежности. Подобным образом выделяются также  большие подгруппы: специалисты  по органической химии, а среди них, возможно, по химии белков, специалисты  по физике твёрдого тела и физике высоких  энергий, специалисты по радиоастрономии  и т. д. Только на следующем, более  низком уровне возникают эмпирические проблемы. Каким образом, если взять  современный пример, должна быть выделена группа специалистов, изучающих бактериофаги, прежде чем эта группа каким-то образом  публично оформится? Для этой цели следует  побывать на специальных конференциях, изучить распределение планов написания  рукописей или прочитать гранки будущих публикаций, а главное, прибегнуть к изучению формальных и неформальных систем коммуникаций, включая и те, которые раскрываются в переписке  и способах цитирования[168 - E. Garfield. The Use of Citation Data in Writing the History of Science, Philadelphia. Institute of Scientific Information, 1964; M. M. Kessler. Comparison of the Results of Bibliographic Coupling and Analytic Subject Indexing. — «American Documentation», XVI, 1965, p. 223—233; D. J. Price. Networks of Scientific Papers. — «Science», CIL, 1965, p. 510—515.]. Я считаю, что такая работа может быть проделана и будет проделана по крайней мере в сфере современной науки и недавней её истории. Как правило, такому исследованию поддаются сообщества, состоящие, может быть, из ста членов, иногда значительно меньшие. Обычно отдельные учёные, особенно наиболее талантливые, принадлежат либо одновременно либо последовательно к нескольким группам такого типа.

Сообщества данного вида — это те элементарные структуры, которые в настоящей книге  представлены как основатели и зодчие научного знания. Парадигмы являют собой нечто такое, что принимается  членами таких групп. Многие аспекты  науки, описанные на предшествующих страницах, едва ли могут быть поняты без обращения к природе этих разделяемых сообществом элементов  знания. Но другие аспекты можно  изучить и без обращения к  природе сообщества, хотя в книге  я специально не останавливался на этих аспектах. Таким образом, прежде чем обращаться непосредственно  к парадигмам, целесообразно рассмотреть  ряд вопросов, которые для своего разрешения требуют анализа структуры  сообществ.

Вероятно, наиболее острый из этих вопросов состоит в том, что  я раньше называл переходом от до– к постпарадигмальному периоду  в развитии научной дисциплины. Этот переход обрисован выше во II разделе. Прежде чем он происходит, ряд школ претендует на то, чтобы занять господствующее положение в данной области науки. Затем, вслед за некоторыми существенными  научными достижениями, круг школ значительно  сужается (обычно до одной), и начинается более эффективная форма научной  деятельности. Последняя бывает, как  правило, эзотерической и направленной на решение головоломок. Такая работа группы возможна только тогда, когда  её члены считают основания их дисциплины не требующими доказательств.

Природа этого перехода к  зрелости заслуживает более полного  обсуждения, чем она получила в  данной книге; в особенности она  должна интересовать тех, кто изучает  развитие современных социальных наук. Здесь может быть полезно уяснить, что такой переход не нуждается (и, как я теперь думаю, не должен нуждаться) в том, чтобы его связывали  с первым приобретением парадигмы. Для членов всех научных сообществ, включая школы допарадигмального  периода, общими являются виды элементов, которые я в совокупности называл  «парадигмой». Переход к зрелости не затрагивает существования парадигмы, а, скорее, изменяет её природу. Только после такого изменения возможна нормальная исследовательская деятельность по решению головоломок. Многие характерные  черты развития науки, которые выше были связаны с приобретением  парадигмы, я мог бы, следовательно, рассматривать теперь как последствия применения некоторой парадигмы, которая идентифицирует трудные загадки, предлагая ключи к их решению, и гарантирует, что действительно способный исследователь непременно добьётся успеха. Вероятно, только те, кто черпает уверенность в сознании того, что их собственная научная дисциплина (или школа) располагает парадигмами, могут почувствовать, что переход к новой парадигме будет сопровождаться принесением в жертву чего-то весьма существенного.

Второй вопрос, более важный, по крайней мере для историков, заключается  в том, что в данной книге научные  сообщества отождествляются, хотя бы в  неявном виде, с отдельными областями  научного исследования. Такая идентификация  встречается у меня в нескольких местах, поскольку, скажем, «физическая  оптика», «электричество» и «теплота»  должны обозначать также научные  сообщества, ибо эти слова указывают  на предмет исследования. Единственная альтернатива такому пониманию, которую, кажется, позволяет моя книга, заключается  в том, что все эти предметы принадлежат научному сообществу физиков. Идентификация этого вида обычно не выдерживает проверки, как неоднократно указывали мои коллеги по истории  науки. Не было, например, никакого физического  сообщества до середины XIX века. Оно  было образовано позднее в результате слияния двух ранее отдельных  сообществ: математиков и представителей натуральной философии (physique exp?rimentale). То, что сегодня составляет предмет  исследования для одного широкого научного сообщества, было так или иначе  распределено среди различных сообществ  в прошлом. Другие, более узкие  предметы исследования, например теплота  и теория строения материи, существовали длительные периоды времени, не превращаясь  в особую часть какого-либо отдельного научного сообщества. И нормальная наука, и научные революции являются тем не менее видами деятельности, основанными на существовании сообществ. Чтобы раскрыть и изучить эти  деятельности, следует прежде всего  объяснить диахроническое изменение  структуры сообществ в науке. В первую очередь парадигма управляет  не областью исследования, а группой  учёных-исследователей. Любой анализ исследования, направляемого парадигмой или ведущего к потрясению её основ, должен начинаться с определения  ответственной за проведение этого  исследования группы или групп.

Когда к анализу развития науки подходят таким путём, некоторые  из трудностей, которые были центром  внимания для критики, вероятно, должны исчезнуть. Целый ряд комментаторов, например, использовал теорию строения материи, чтобы внушить мысль, что  я слишком уж преувеличил единодушие учёных в их приверженности парадигме. Ещё сравнительно недавно, указывают они, эти теории были объектами постоянных разногласий и дискуссий. Я согласен с замечанием, но думаю, что оно не может служить в качестве контрпримера. Теории строения материи не были, по крайней мере приблизительно до 1920 года, особой областью или предметом исследования для некоторого научного сообщества. Вместо этого они были инструментами для большого числа групп различных специалистов. Члены различных сообществ иногда выбирали различные инструменты и критиковали выбор, сделанный другими. Ещё более важно, что теории строения материи не являются тем видом проблемы, относительно которой даже члены одного и того же научного сообщества обязательно должны соглашаться. Необходимость в соглашении зависит от того, чем занимается данное сообщество. Химия в первой половине XIX века может служить в этом смысле примером. Хотя некоторые из основных инструментов научного сообщества — постоянство состава, кратные отношения и атомные веса — стали общепринятыми благодаря атомистической теории Дальтона, химики после создания этой теории вполне могли основывать свои работы на данных инструментах и тем не менее спорить, иногда очень страстно, по вопросу о существовании самих атомов.

Точно так же можно разрешить, я уверен, и некоторые другие трудности  и недоразумения. Частично вследствие примеров, которые я выбрал, а  частично вследствие неясности рассуждений  о природе и размерах соответствующих  научных сообществ, некоторые читатели книги сделали вывод, что меня прежде всего или исключительно  интересуют крупные научные революции, такие революции, которые связаны  с именами Коперника, Ньютона, Дарвина  или Эйнштейна. Более ясное изображение  структуры сообществ, однако, помогло  бы усилить совершенно иное впечатление, создать которое было моей целью. Для меня революция представляет собой вид изменения, включающего  определённый вид реконструкции  предписаний, которыми руководствуется  группа. Но оно не обязательно должно быть большим изменением или казаться революционным тем, кто находится  вне отдельного (замкнутого) сообщества, состоящего, быть может, не более чем  из 25 человек. Именно потому, что указанный  тип изменения, менее признанный или редко рассматриваемый в  литературе по философии науки, возникает  так регулярно на этом уровне, требуется  понимание природы революционных  изменений как противоположных  кумулятивным.

Ещё одна поправка, тесно  связанная со всем предшествующим, может помочь облегчить это понимание. Ряд критиков сомневался, предшествует ли кризис, то есть общее сознание, что  что-то происходит не так, революции  в науке с такой же неизбежностью, как предполагалось в моём первоначальном тексте. Однако ничего существенного  в моих аргументах не ставится в  зависимость от той предпосылки, что революциям неизбежно предшествуют кризисы; надо признать лишь, что обычно кризисы служат как бы прелюдией, то есть предпосылкой, питающей саморегулирующийся механизм, который даёт нам уверенность  в том, что прочность нормальной науки не будет вечно непоколебимой. Революции могут быть вызваны  и иначе, хотя я думаю, что это  бывает редко. Кроме того, я хотел  бы теперь указать, что вышеупомянутые неясности вызвало отсутствие адекватного  обсуждения структуры сообществ: кризисы  не должны обязательно порождаться  работой сообщества, которое испытывает их воздействие и которое иногда подвергается революции в результате кризиса. Новые средства исследования, инструменты, вроде электронного микроскопа, или новые законы, подобные законам  Максвелла, могут развиваться в  пределах одной области науки, а  их восприятие создаёт кризис в другой.

2. Парадигмы как наборы  предписаний для научной группы

Вернёмся теперь к парадигмам и выясним, чт? могут они представлять собой. Это наиболее важный и в  то же время неясный вопрос из числа  оставшихся не решёнными в первом издании. Один благосклонный читатель, который разделяет моё убеждение  относительно того, что словом «парадигма»  называются главные философские  элементы книги, подготовил частичный  аналитический указатель и сделал вывод, что этот термин используется по крайней мере двадцатью двумя  различными способами[169 - Masterman. Op. cit.]. Большинство из этих различий появляется, я думаю, из-за стилистической несогласованности (например, законы Ньютона оказываются  иногда парадигмой, иногда частями  парадигмы, а иногда имеют парадигмальный характер, то есть заменяют парадигму). Эти стилистические расхождения  могут быть сравнительно легко устранены. Но с завершением этой редакторской работы остаются два различных употребления этого термина. В данном параграфе рассматривается более общее использование этого термина, в следующем — второй его смысл.