Структура научных революций

Радикально другой подход ко всему этому комплексу проблем  был разработан К. Р. Поппером, который  отрицает существование каких-либо верификационных процедур вообще[142 - K. R. Popper. The Logic of Scientific Discovery. N. Y., 1959, esp. chaps. I—IV.]. Вместо этого он делает упор на необходимость фальсификации, то есть проверки, которая требует опровержения установленной теории, поскольку её результат является отрицательным. Ясно, что роль, приписываемая таким образом фальсификации, во многом подобна роли, которая в данной работе предназначается аномальному опыту, то есть опыту, который, вызывая кризис, подготавливает дорогу для новой теории. Тем не менее аномальный опыт не может быть отождествлён с фальсифицирующим опытом. На самом деле, я даже сомневаюсь, существует ли последний в действительности. Как неоднократно подчёркивалось прежде, ни одна теория никогда не решает всех головоломок, с которыми она сталкивается в данное время, а также нет ни одного уже достигнутого решения, которое было бы совершенно безупречно. Наоборот, именно неполнота и несовершенство существующих теоретических данных дают возможность в любой момент определить множество головоломок, которые характеризуют нормальную науку. Если бы каждая неудача установить соответствие теории природе была бы основанием для её опровержения, то все теории в любой момент можно было бы опровергнуть. С другой стороны, если только серьёзная неудача достаточна для опровержения теории, тогда последователям Поппера потребуется некоторый критерий «невероятности» или «степени фальсифицируемости». В разработке такого критерия они почти наверняка столкнутся с тем же самым рядом трудностей, который возникает у защитников различных теорий вероятностной верификации.

Многих из указанных выше трудностей можно избежать, признав, что обе эти преобладающие  и противоположные друг другу  точки зрения на логику обоснования  научного исследования пытаются свести два совершенно различных процесса в один. Попперовский аномальный опыт важен для науки потому, что он выявляет конкурирующие модели парадигм по отношению к существующей парадигме. Но фальсификация, хотя она, безусловно, и имеет место, не происходит вместе с возникновением или просто по причине возникновения аномального или фальсифицирующего примера. Напротив, вслед за этим развёртывается самостоятельный процесс, который может быть в равной степени назван верификацией, поскольку он состоит в триумфальном шествии новой парадигмы по развалинам старой. Мало того, что суть этого процесса состоит в соединении верификационных и фальсификационных тенденций, в котором вероятностное сравнение теорий играет центральную роль. Такая двухстадийная формулировка, я полагаю, обладает достоинством большого правдоподобия, и она может также позволить нам попытаться объяснить роль согласованности (или несогласованности) между теорией и фактом в процессе верификации. Для историка по крайней мере мало смысла полагать, будто верификация устанавливает согласованность фактов с теорией. Все исторически значимые теории согласуются с фактами, но только в большей или меньшей степени. Нет ни одного точного ответа на вопрос, соответствует ли и насколько хорошо отдельная теория фактам. Но вопросы, во многом подобные этим, могут возникнуть и тогда, когда теории рассматриваются в совокупности или даже попарно. Приобретает большой смысл вопрос, какая из двух существующих и конкурирующих теорий соответствует фактам лучше. Хотя ни теория Лавуазье, ни теория Пристли, например, не согласовывались точно с существующими наблюдениями, лишь весьма немногие из современников колебались более чем десятилетие, прежде чем заключить, что теория Лавуазье лучше соответствует природе.

Однако такая формулировка делает задачу выбора между парадигмами  по видимости более лёгкой и привычной, чем она есть на самом деле. Если бы существовал только один ряд научных  проблем, только один мир, внутри которого необходимо их решение, и только один ряд стандартов для их решения, то конкуренция парадигм могла бы регулироваться более или менее установленным  порядком с помощью некоторого процесса, подобного подсчёту числа проблем, решаемых каждой. Но фактически эти  условия никогда не встречаются  полностью. Сторонники конкурирующих  парадигм всегда преследуют, по крайней  мере отчасти, разные цели. Ни одна спорящая сторона не будет соглашаться  со всеми неэмпирическими допущениями, которые другая сторона считает  необходимыми для того, чтобы доказать свою правоту. Подобно Прусту и Бертолле, спорившим о составе химических соединений, эти стороны частично связаны друг с другом необходимостью дискуссии. Хотя каждая может надеяться приобщить другую к своему способу въдения науки и её проблем, ни одна не может рассчитывать на доказательство своей правоты. Конкуренция между парадигмами не является видом борьбы, которая может быть разрешена с помощью доводов.

Мы уже рассмотрели  несколько различных причин, в  силу которых защитникам конкурирующих  парадигм не удаётся осуществить  полный контакт с противоборствующей точкой зрения. Вместе взятые эти причины  следовало бы описать как несоизмеримость  предреволюционных и послереволюционных нормальных научных традиций, и нам  следует здесь только кратко резюмировать уже сказанное. Прежде всего, защитники  конкурирующих парадигм часто не соглашаются с перечнем проблем, которые должны быть разрешены с  помощью каждого кандидата в  парадигмы. Их стандарты или их определения  науки не одинаковы. Должна ли теория движения объяснить причину возникновения  сил притяжения между частицами  материи или она может просто констатировать существование таких  сил? Ньютоновская динамика встречала  широкое сопротивление, поскольку  в отличие и от аристотелевской  и от декартовской теорий она подразумевала  последний ответ по данному вопросу. Когда теория Ньютона была принята, вопрос о причине притяжения был  снят с повестки дня. Однако на решение  этого вопроса может с гордостью  претендовать общая теория относительности. Или, наконец, можно обратить внимание на то, как распространённая в XIX веке химическая теория Лавуазье удержала химиков от вопроса, почему металлы  так сильно похожи в своих свойствах, — вопроса, который ставила и  разрешала химия флогистона. Переход  к парадигме Лавуазье, подобно  переходу к парадигме Ньютона, означал  исчезновение не только допустимого  вопроса, но и достигнутого решения. Однако это исчезновение также не было долговременным. В XX веке вопросы, касающиеся качественной стороны химических веществ, были возвращены в сферу  науки, а вместе с этим и некоторые  ответы на них.

Однако речь идёт о чём-то большем, нежели несоизмеримость стандартов. Поскольку новые парадигмы рождаются  из старых, они обычно вбирают в  себя большую часть словаря и  приёмов, как концептуальных, так  и экспериментальных, которыми традиционная парадигма ранее пользовалась. Но они редко используют эти заимствованные элементы полностью традиционным способом. В рамках новой парадигмы старые термины, понятия и эксперименты оказываются в новых отношениях друг с другом. Неизбежным результатом  является то, что мы должны назвать (хотя термин не вполне правилен) недопониманием между двумя конкурирующими школами. Дилетанты, которые насмехались над общей теорией относительности Эйнштейна, потому что пространство якобы не может быть «искривлённым» (но дело было не в этом), не просто ошибались или заблуждались. Не были простым заблуждением и попытки математиков, физиков и философов, которые пытались развить евклидову версию теории Эйнштейна[143 - О реакции обычного человека на понятие искривлённого пространства см.: Р.Frank. Einstein, His Life and Times. N. Y., 1947, p. 142—146. О некоторых попытках совместить преимущества общей теории относительности с понятием евклидова пространства см.: С.Nordmann. Einstein and the Universe. N. Y., 1922, chap. IX.]. Пространство, которое подразумевалось ранее, обязательно должно было быть плоским, гомогенным, изотропным и не зависящим от наличия материи. Чтобы осуществить переход к эйнштейновскому универсуму, весь концептуальный арсенал, характерными компонентами которого были пространство, время, материя, сила и т. д., должен был быть сменён и вновь создан в соответствии с природой. Только те, кто испытал (или кому не удалось испытать) это преобразование на себе, могли бы точно показать, с чем они согласны или с чем не согласны. Коммуникация, осуществляющаяся через фронт революционного процесса, неминуемо ограниченна. Рассмотрим в качестве другого примера тех, кто называл Коперника сумасшедшим, потому что тот утверждал, что Земля вращается. Такие люди не просто ошибались или заблуждались. Неотъемлемым атрибутом объекта, который мыслится ими как «Земля», оставалось неизменное положение. По крайней мере их «Земля» не могла бы двигаться. Соответственно нововведение Коперника не было просто указанием на движение Земли. Скорее, оно составляло целиком новый способ въдения проблем физики и астрономии — способ, который необходимо изменил смысл как понятия «Земля», так и понятия «движение»[144 - Т. S. Kuhn. The Copernican Revolution. Cambridge, Mass., 1957, chaps. III, IV, VII. Вопрос о том, в какой степени гелиоцентризм был более чем астрономической проблемой, большая тема для отдельной книги.]. Без этих изменений понятие движения Земли было бы просто самостийным. С другой стороны, эти изменения, однажды сделанные и понятые в своём полном значении, позволили и Декарту и Гюйгенсу представить, что вопрос о движении Земли не имеет значения для науки[145 - M. Jammer. Concepts of Space. Cambridge, Mass., 1954, p. 118—124.].

Эти примеры указывают  на третий и наиболее фундаментальный  аспект несовместимости конкурирующих  парадигм. В некотором смысле, который  я не имею возможности далее уточнять, защитники конкурирующих парадигм осуществляют свои исследования в разных мирах. В одном мире содержится сдерживаемое движение тел, которые падают с замедлением, в другом — маятники, которые повторяют свои колебания снова и снова. В одном случае решение проблем состоит в изучении смесей, в другом — соединений. Один мир «помещается» в плоской, другой — в искривлённой матрице пространства. Работая в различных мирах, две группы учёных видят вещи по-разному, хотя и наблюдают за ними с одной позиции и смотрят в одном и том же направлении. В то же время нельзя сказать, что они могут видеть то, что им хочется. Обе группы смотрят на мир, и то, на что они смотрят, не изменяется. Но в некоторых областях они видят различные вещи, и видят их в различных отношениях друг к другу. Вот почему закон, который одной группой учёных даже не может быть обнаружен, оказывается иногда интуитивно ясным для другой. По этой же причине, прежде чем они смогут надеяться на полную коммуникацию между собой, та или другая группа должна испытать метаморфозу, которую мы выше называли сменой парадигмы. Именно потому, что это есть переход между несовместимыми структурами, переход между конкурирующими парадигмами не может быть осуществлён постепенно, шаг за шагом посредством логики и нейтрального опыта. Подобно переключению гештальта, он должен произойти сразу (хотя не обязательно в один приём) или не произойти вообще.

Дальше возникает вопрос, как учёные убеждаются в необходимости  осуществить такую переориентацию. Частично ответ состоит в том, что очень часто они вовсе  не убеждаются в этом. Коперниканское учение приобрело лишь немногих сторонников  в течение почти целого столетия после смерти Коперника. Работа Ньютона  не получила всеобщего признания, в  особенности в странах континентальной  Европы, в продолжение более чем 50 лет после появления «Начал»[146 - I. В. Cohen. Franklin and Newton: An Inquiry into Speculative Newtonian Experimental Science and Franklin's Work in Electricity as an Example Thereof. Philadelphia, 1956, p. 93—94.]. Пристли никогда не принимал кислородной теории горения, так же как лорд Кельвин не принял электромагнитной теории и т. д. Трудности новообращения часто отмечались самими учёными. Дарвин особенно прочувствованно писал в конце книги «Происхождение видов»: «Хотя я вполне убеждён в истине тех воззрений, которые изложены в этой книге в форме краткого обзора, я никоим образом не надеюсь убедить опытных натуралистов, умы которых переполнены массой фактов, рассматриваемых имя в течение долгих лет с точки зрения, прямо противоположной моей… Но я смотрю с доверием на будущее, на молодое возникающее поколение натуралистов, которое будет в состоянии беспристрастно взвесить обе стороны вопроса»[147 - Ч. Дарвин. Происхождение видов. Перевод и вводная статья К. А. Тимирязева. Государственное изд-во сельскохозяйственной литературы, 1952, стр. 444.]. А Макс Планк, описывая свою собственную карьеру в «Научной автобиографии», с грустью замечал, что «новая научная истина прокладывает дорогу к триумфу не посредством убеждения оппонентов и принуждения их видеть мир в новом свете, но скорее потому, что её оппоненты рано или поздно умирают и вырастает новое поколение, которое привыкло к ней»[148 - M. Planck. Scientific Autobiography and Other Papers. N.y., 1949, p. 33—34.].

Эти и другие подобные факты  слишком широко известны, чтобы была необходимость останавливаться  на них и дальше. Но они нуждаются  в переоценке. В прошлом они  очень часто использовались, чтобы  показать, что учёные, которым не чуждо ничто человеческое, не всегда могут признавать свои заблуждения, даже когда сталкиваются с сильными доводами. Я, скорее, сказал бы, что дело здесь не в доводах и ошибках. Переход от признания одной парадигмы  к признанию другой есть акт «обращения», в котором не может быть места  принуждению. Пожизненное сопротивление, особенно тех, чьи творческие биографии  связаны с долгом перед старой традицией нормальной науки, не составляет нарушения научных стандартов, но является характерной чертой природы  научного исследования самого по себе. Источник сопротивления лежит в  убеждённости, что старая парадигма  в конце концов решит все проблемы, что природу можно втиснуть в  те рамки, которые обеспечиваются этой парадигмой. Неизбежно, что в моменты  революции такая убеждённость кажется  тупой и никчёмной, как в действительности иногда и оказывается. Но сказать  это было бы недостаточно. Та же самая  убеждённость делает возможной нормальную науку или разрешение головоломок. И только по пути нормальной науки  следует профессиональное сообщество учёных, сначала в разработке потенциальных  возможностей старой парадигмы, а затем  в выявлении трудностей, в процессе изучения которых может возникать  новая парадигма.

И всё же сказать, что сопротивление  является неминуемым и закономерным, что изменение парадигмы не может  быть оправдано тем или иным доводом, не значит говорить, что ни один аргумент не приемлем и что учёных невозможно убедить в необходимости изменения  их образа мышления. Хотя требуется  иногда время жизни целого поколения, чтобы осуществить какое-либо изменение, снова и снова повторяются  факты обращения научных сообществ к новым парадигмам. Кроме того, эти обращения к новым парадигмам и отказ от старых происходят не вопреки тому, что учёным свойственно всё человеческое, а именно по этой причине. Хотя некоторые учёные, особенно немолодые и более опытные, могут сопротивляться сколь угодно долго, большинство учёных так или иначе переходит к новой парадигме. Обращения в новую веру будут продолжаться до тех пор, пока не останется в живых ни одного защитника старой парадигмы и пока вся профессиональная группа не будет руководствоваться единой, но теперь уже иной парадигмой. Мы должны поэтому выяснить, каким образом осуществляется переход и как преодолевается сопротивление.

Какого ответа на этот вопрос мы можем ожидать? Только потому, что  он относится к технике убеждения  или к аргументам или контраргументам  в ситуации, где не может быть доказательства, наш вопрос является новым по своему значению и требует  такого изучения, которое ранее не предпринималось. Мы предпримем лишь очень  частичный и поверхностный обзор. Кроме того, то, что уже было сказано, вместе с результатами этого обзора наводит на мысль, что когда говорят  об убеждении, а не о доказательстве, то вопрос о природе научной аргументации не имеет никакого единого и унифицированного ответа. Отдельные учёные принимают  новую парадигму по самым разным соображениям и обычно сразу по нескольким различным мотивам. Некоторые из этих мотивов — например, культ  солнца, который помогал Кеплеру  стать коперниканцем, — лежат  полностью вне сферы науки[149 - О роли культа солнца в формировании идей Кеплера см.: E. А.Burtt. The Metaphysical Foundations of Modern Physical Science, rev. ed. N. Y., 1932, p. 44—49.]. Другие основания должны зависеть от особенностей личности и её биографии. Даже национальность или прежняя репутация новатора и его учителей иногда может играть значительную роль[150 - Что касается роли репутации, рассмотрим следующий  факт: лорд Релей к тому времени, когда его репутация прочно утвердилась, представил на рассмотрение в Британскую Ассоциацию статью о некоторых парадоксах электродинамики. Его имя было случайно опущено, когда статья была послана  впервые, и сама статья была отвергнута как работа какого-то «любителя парадоксов». Вскоре после этого, когда его  имя было указано, статья была принята  с многочисленными извинениями. (R. Strutt, 4th Baron Rayleigh. John William Strutt, Third Baron Rayleigh [New York, 1924], p. 23.)]. Следовательно, в конце концов, мы должны научиться отвечать на этот вопрос дифференцированно. Для нас будут представлять интерес не те аргументы, которые убеждают или переубеждают того или иного индивидуума, а тот тип сообщества, который всегда рано или поздно переориентируется как единая группа. Эту проблему, однако, мы отложим до последнего раздела, рассмотрев пока некоторые виды аргументов, которые оказываются особенно эффективными в борьбе за изменение парадигмы.