Структура научных революций

Каковы существенные характеристики этих сообществ? Очевидно, что они  нуждаются в гораздо более  широком изучении. В этой области  возможны только самые предварительные  попытки обобщения. Тем не менее  ряд необходимых признаков принадлежности к профессиональной научной группе уже совершенно ясен. Учёный должен, например, интересоваться решением проблем, касающихся природных процессов. Кроме  того, хотя его интерес к природе  может быть глобальным по своей направленности, проблемы, над которыми учёный работает, должны быть более или менее частными проблемами. Более важно, что решения, которые удовлетворяют его, не могут быть просто индивидуальными решениями, они должны быть приемлемы в качестве решения для многих. Однако группа, которая разделяет эти решения, не может быть выделена произвольно из общества как целого, но, скорее, представляет собой правильное, чётко определённое сообщество профессиональных учёных-коллег. Одно из наиболее строгих, хотя и неписаных, правил научной жизни состоит в запрете на обращение к главам государств или к широким массам народа по вопросам науки. Признание существования единственно компетентной профессиональной группы и признание её роли как единственного арбитра профессиональных достижений влекут за собой дальнейшие выводы. Члены группы как индивиды благодаря общим для них навыкам и опыту должны рассматриваться как единственные знатоки правил игры или некоторого эквивалентного основания для точных решений. Сомневаться в том, что их объединяет подобная основа для оценок, значило бы признать существование несовместимых стандартов научного достижения. Такое допущение неизбежно должно было бы породить вопрос, может ли быть истина в науках единой.

Этот небольшой список характеристик, общий для научных  сообществ, получен полностью из практики нормальной науки. Впрочем, так  и должно быть. Данная практика представляет собой деятельность, которой учёный, как правило, обучен. Однако отметим, что, хотя этот список и невелик, его  уже достаточно, чтобы выделить такое  сообщество среди всех других профессиональных групп. К тому же отметим, что, имея своим  источником нормальную науку, список объясняет  множество специфических черт общей  реакции группы в период революции  и особенно в период обсуждения парадигмы. Мы уже убедились, что группа такого типа должна рассматривать изменения  парадигмы как прогресс в научном  познании. Сейчас мы можем признать, что это восприятие в своих  существенных аспектах является самодовлеющим. Научное сообщество представляет собой  необычайно эффективный инструмент для максимального возрастания  количества проблем, решаемых благодаря  изменению парадигмы, и увеличения точности их решения.

Поскольку масштабной единицей научных достижений служит решённая проблема и поскольку группа хорошо знает, какие проблемы уже были решены, очень немногие учёные будут склонны  легко принимать точку зрения, которая снова ставит под вопрос многие ранее решённые проблемы. Природа должна сама первая подрывать профессиональную уверенность, указывая на уязвимые стороны прежних достижений. Кроме того, даже тогда, когда это случается и появляется на свет новый кандидат в парадигму, учёные будут сопротивляться его принятию, пока не будут убеждены, что удовлетворены два наиболее важных условия. Во-первых, новый кандидат должен, по-видимому, решать какую-то спорную и в целом осознанную проблему, которая не может быть решена никаким другим способом. Во-вторых, новая парадигма должна обещать сохранение в значительной мере реальной способности решения проблем, которая накопилась в науке благодаря предшествующим парадигмам. Новизна ради новизны не является целью науки, как это бывает во многих других творческих областях. В результате, хотя новые парадигмы редко обладают или никогда не обладают всеми возможностями своих предшественниц, они обычно сохраняют огромное количество наиболее конкретных элементов прошлых достижений и, кроме того, всегда допускают дополнительные конкретные решения проблем.

Сказать всё это — ещё  не значит предположить, что способность  решать проблемы является либо уникальной, либо бесспорной основой для выбора парадигмы. Мы уже отмечали многие причины, в силу которых не может быть критерия подобного рода. Но это наводит  на мысль, что сообщество научных  специалистов будет делать всё возможное  для того, чтобы обеспечить непрерывный  рост получаемых данных, которые оно  может обрабатывать точно и детально. В ходе этого роста сообщество будет испытывать и некоторые  потери. Часто некоторые из старых проблем изгоняются. К тому же революция  нередко сужает сферу интересов  профессионального сообщества, увеличивает  степень специализации и ослабляет  свои коммуникации с другими, как  научными, так и ненаучными, группами. Хотя наука уверенно развивается  вглубь, она может не разрастаться соответствующим образом вширь. Если это так, то широта главным образом  обнаруживается в распространении  научных специальностей, а не в  сфере любой отдельно взятой специальности. К тому же, несмотря на эти и другие потери отдельных сообществ, природа  подобного рода сообществ обеспечивает потенциальную гарантию, что и  список проблем, решаемых наукой, и  точность отдельных решений проблем  будут всё более возрастать. По крайней мере природа сообщества обеспечивает такую гарантию, если есть вообще какой-либо способ, которым  она может быть обеспечена. Какой  критерий может быть вернее, чем  решение научной группы?

Эти последние абзацы указывают  направления, в которых, я уверен, следует искать более совершенное  решение проблемы прогресса в  науках. Возможно, они указывают, что  научный прогресс не совсем таков, каким  он должен быть, по нашему разумению. Но они в то же время показывают, что некоторый вид прогресса  будет неизбежно характеризовать  науку как предприятие, пока она  существует. Науки не нуждаются в  прогрессе иного рода. Мы можем  для большей точности отказаться здесь от дополнительного предположения, явного или неявного, что изменения  парадигм ведут за собой учёных и  студентов и подводят их всё ближе  и ближе к истине.

Следует отметить, что до самых последних страниц термин «истина» фигурировал в данной работе только в цитате из Фрэнсиса Бэкона. И даже здесь он использовался  только как источник убеждения учёного, что несовместимые правила научной  деятельности не могут сосуществовать, за исключением периода революции, когда главная задача учёных-профессионалов как раз и состоит в упразднении  всех наборов правил, кроме одного. Процесс развития, описанный в  данном очерке, представляет собой  процесс эволюции от примитивных  начал, процесс, последовательные стадии которого характеризуются всевозрастающей  детализацией и более совершенным  пониманием природы. Но ничто из того, что было или будет сказано, не делает этот процесс эволюции направленным к чему-либо. Несомненно, этот пробел обеспокоит многих читателей. Мы слишком  привыкли рассматривать науку как  предприятие, которое постоянно  приближается всё ближе и ближе  к некоторой цели, заранее установленной  природой.

Но необходима ли подобная цель? Можем ли мы не объяснять существование  науки, её успех исходя из эволюции от какого-либо данного момента в  состоянии знаний сообщества? Действительно  ли мы должны считать, что существует некоторое полное, объективное, истинное представление о природе и  что надлежащей мерой научного достижения является степень, с какой оно  приближает нас к этой цели? Если мы научимся замещать «эволюцию к  тому, что мы надеемся узнать», «эволюцией от того, что мы знаем», тогда множество  раздражающих нас проблем могут  исчезнуть. Возможно, к таким проблемам  относится и проблема индукции.

Я не могу ещё определить достаточно детально выводы из этой альтернативной точки зрения на научное развитие. Но она помогает осознать, что концептуальное преобразование, предлагаемое здесь, очень  близко к тому, которое предпринял Запад столетие назад. Это особенно полезно, потому что в обоих случаях главное препятствие для этого преобразования одно и то же. Когда Дарвин впервые опубликовал в 1859 году свою книгу с изложением теории эволюции, объясняемой естественным отбором, большинство профессионалов скорее всего беспокоило не понятие изменения видов и не возможное происхождение человека от обезьяны. Доказательства, указывающие на эволюцию, включая эволюцию человека, собирались десятилетиями, а идея эволюции уже была выдвинута и широко распространена прежде. Хотя идея эволюции как таковая встретила сопротивление, особенно со стороны некоторых религиозных групп, величайшие трудности, с которыми столкнулись дарвинисты, были связаны не с этим. Эти трудности проистекали от идеи, которая была ближе к собственным взглядам Дарвина. Все хорошо известные додарвиновские эволюционные теории Ламарка, Чемберса, Спенсера и немецких натурфилософов представляли эволюцию как целенаправленный процесс. «Идея» о человеке и о современной флоре и фауне должна была присутствовать с первого творения жизни, возможно, в мыслях бога. Эта идея (или план) обеспечивала направление и руководящую силу всему эволюционному процессу. Каждая новая стадия эволюционного развития была более совершенной реализацией плана, который существовал с самого начала[161 - L. Eiseley. Darwin's Century: Evolution and the Men Who Discovered It. N. Y., 1958, chaps, II, IV—V.].

Для многих людей опровержение эволюции такого телеологического типа было наиболее значительным и наименее приятным из предложений Дарвина[162 - Об особенно точном описании того, как  один из выдающихся дарвинистов пытался  справиться с этим вопросом, см.: A.H.Dupree. Asa Gray, 1810—1888. Cambridge, Mass., 1959, p. 295—306, 355—383.]. «Происхождение видов» не признавало никакой цели, установленной богом  или природой. Вместо этого естественный отбор, имеющий дело с взаимодействием  данной среды и реальных организмов, населяющих её, был ответствен за постепенное, но неуклонное становление более  организованных, более развитых и  намного более специализированных организмов. Даже такие изумительно  приспособленные органы, как глаза  и руки человека, — органы, создание которых в первую очередь давало мощные аргументы в защиту идеи о  существовании верховного творца и  изначального плана, — оказались  продуктами процесса, который неуклонно  развивался от примитивных начал, но не по направлению к какой-то цели. Убеждение, что естественный отбор, проистекающий от простой конкурентной борьбы между организмами за выживание, смог создать человека, вместе с высокоразвитыми животными и растениями, было наиболее трудным и беспокойным аспектом теории Дарвина. Чту могли означать понятия «эволюция», «развитие» и «прогресс» при отсутствии определённой цели? Для многих такие термины казались самопротиворечивыми.

Аналогия, которая связывает  эволюцию организмов с эволюцией  научных идей, может легко завести  слишком далеко. Но для рассмотрения вопросов этого заключительного  раздела она вполне подходит. Процесс, описанный в XII разделе как разрешение революций, представляет собой отбор  посредством конфликта внутри научного сообщества наиболее пригодного способа  будущей научной деятельности. Чистым результатом осуществления такого революционного отбора, определённым периодами нормального исследования, является удивительно приспособленный  набор инструментов, который мы называем современным научным знанием. Последовательные стадии в этом процессе развития знаменуются  возрастанием конкретности и специализации.

И весь этот процесс может  совершаться, как мы сейчас представляем биологическую эволюцию, без помощи какой-либо общей цели, постоянно  фиксируемой истины, каждая стадия которой в развитии научного знания даёт улучшенный образец.

Каждый, кто проследил  за нашей аргументацией, тем не менее  почувствует необходимость спросить, почему эволюционный процесс должен осуществляться? Какова должна быть природа, включая и человека, чтобы наука  была возможна вообще? Почему научные  сообщества должны достигнуть прочной  согласованности, недостижимой в иных сферах? Почему согласованность должна сопутствовать переходу от одного изменения  парадигмы к другому? И почему изменение парадигмы должно постоянно  создавать инструменты, более совершенные  в любом смысле, чем те, что  были известны до этого? С одной точки  зрения эти вопросы, исключая первый, уже получили ответ. Но с другой точки  зрения они остаются такими же открытыми, какими были в самом начале этого  очерка. Не только научное сообщество должно быть специфическим. Мир, частью которого является это сообщество, должен также обладать полностью  специфическими характеристиками; и  мы ничуть не стали ближе, чем были вначале, к ответу на вопрос о том, каким он должен быть. Однако эта  проблема — каким должен быть мир  для того, чтобы человек мог  познать его? — не порождена данной работой. Напротив, она столь же стара, как и сама наука, и столько же времени остаётся без ответа. Но она и не подлежит здесь разрешению. Любая концепция природы, которая не противоречит при тех или иных доводах росту науки, совместима в то же время и с развитой здесь эволюционной точкой зрения на науку. Так как эта точка зрения также совместима с тщательными наблюдениями за научной жизнью, имеются сильные аргументы, убеждающие в том, что эта точка зрения вполне применима и для решения множества ещё остающихся проблем.

ДОПОЛНЕНИЕ 1969 ГОДА

Прошло почти семь лет  с тех пор, как эта книга  была впервые опубликована[163 - Этот постскриптум был впервые подготовлен  по предложению д-ра Сигеру Накаяма  из Токийского университета, бывшего  недолго моим студентом, но надолго  оставшегося моим другом, к сделанному им японскому переводу этой книги. Я  благодарен ему за идею, за его терпеливое ожидание её созревания и за его  разрешение включить результат этой работы в издание книги на английском языке.]. За это время и мнения критиков, и моя собственная дальнейшая работа улучшили моё понимание поднятых в ней проблем. В своей основе моя точка зрения осталась почти  неизменной, но я осознаю теперь, какие именно аспекты её первоначальной формулировки породили ненужные трудности  и неверное толкование. Поскольку  в этом в известной степени  виноват я сам, освещение этих аспектов поможет мне продвинуться вперёд, что в конечном счёте может  дать основу для нового варианта данной книги[164 - К настоящему изданию я  постарался не предпринимать никакой  систематической доработки, лишь ограничившись  некоторыми исправлениями типографских ошибок. Были изменены также два  отрывка, которые содержали ошибки, не имеющие значения для общего хода рассуждений. Одна из них состоит  в описании роли «Начал» Ньютона  в развитии механики XVIII века, другая касается реакции на кризис.]. Так  или иначе, я рад случаю наметить необходимые исправления, дать комментарии  к некоторым неоднократно высказывавшимся критическим замечаниям и наметить направления, по которым развиваются в настоящее время мои собственные взгляды[165 - Другие намётки можно найти в двух моих последних работах: «Reflection on My Critics», in: I. Lakatos and A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge, 1970; «Second Thoughts on Paradigms», in: F. Suppe (ed.). The Structure of Scientific Theories. Urbana, Ill., 1974. Я буду цитировать первую из этих работ ниже, сокращённо называя её «Reflections», а книгу, в которой она вышла в свет, — «Growth of Knowledge»; вторая работа будет упоминаться под названием «Second Thoughts».].

Некоторые наиболее существенные трудности, с которыми столкнулось  понимание моего первоначального  текста, концентрируются вокруг понятия  парадигмы, и моё обсуждение начинается именно с них[166 - Особенно убедительная критика моего первоначального  представления парадигм дана в: M. Masterman. The Nature of a Paradigm, in: «Growth of Knowledge»; D. Shapere. The Structure of Scientific Revolutions. — «Philosophical Review», LXXIII, 1964, p. 383—394.]. В параграфе, который следует дальше, я предполагаю, что для того, чтобы выйти из затруднительного положения, целесообразно отделить понятие парадигмы от понятия научного сообщества, и указываю на то, как это можно сделать, а также обсуждаю некоторые важные следствия, являющиеся результатом такого аналитического разделения. Далее я рассматриваю, чту происходит, когда парадигмы отыскиваются путём изучения поведения членов ранее определившегося научного сообщества. Это быстро обнаруживает, что термин «парадигма» часто используется в книге в двух различных смыслах. С одной стороны, он обозначает всю совокупность убеждений, ценностей, технических средств и т. д., которая характерна для членов данного сообщества. С другой стороны, он указывает один вид элемента в этой совокупности — конкретные решения головоломок, которые, когда они используются в качестве моделей или примеров, могут заменять эксплицитные правила как основу для решения не разгаданных ещё головоломок нормальной науки. Первый смысл термина, назовём его социологическим, рассматривается ниже, во 2-м параграфе; 3-й параграф посвящён парадигмам как образцовым достижениям прошлого.