Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни

"Имел от роду более 33 лет, среднего роста, лица белого  и приятного с значительными  чертами или физиономиею; быстр, решителен, красноречив в высшей  степени; математик глубокий, тактик  военный превосходный: увертками, телодвижением, ростом, даже лицом очень походил  па Наполеона. И сие-то самое  сходство с великим человеком, всеми знавшими Пестеля единогласно  утвержденное, было причиною всех  сумасбродств и самых преступлений" [98].  
Из воспоминаний В. Олениной: "Сергей Мур<авьев>-Апостол не менее замечательная личность (чем Никита Муравьев. - Ю.Л.), имел к тому же еще необычайное сходство с Наполеоном I, что, наверное, не мало разыгрывало его воображение" [99].  
Достаточно сопоставить эти характеристики с тем, какую внешность Пушкин дал Германну, чтобы увидеть общий, по существу художественный принцип. Однако Пушкин применяет этот принцип к построению художественного текста и к вымышленному герою, а Пестель и С. Муравьев-Апостол - к вполне реальным биографиям: своим собственным. Этот подход к своему поведению как сознательно творимому по законам и образцам высоких текстов не приводил, однако, к эстетизации категории поведения в духе, например, "жизнетворчества" русских символистов XX в., поскольку поведение, как и искусство, для декабристов было не самоцелью, а средством, внешним выражением высокой духовной насыщенности текста жизни или текста искусства.

Несмотря на, то, что нельзя не заметить связи между бытовым поведением декабристов и принципами романтического миросозерцания, следует иметь в виду, что высокая знаковость (картинность, театральность, литературность) каждодневного их поведения не превращалась в ходульность и натянутую декламацию, а напротив - поразительно сочеталась с простотой и искренностью.

По характеристике близко знавшей с детства многих декабристов В. Олениной, "Муравьевы в России были совершенное семейство Гракхов", но она же отмечает, что Никита Муравьев "был нервозно, болезненно застенчив" [100]. Если представить широкую гамму характеров от детской простоты и застенчивости Рылеева до утонченной простоты аристократизма Чаадаева, можно убедиться в том, что ходульность дешевого театра не характеризовала декабристский идеал бытового поведения.

Причину этого можно видеть, с одной стороны, в том, что идеал бытового поведения декабриста, в отличие от базаровского поведения, строился не как отказ от выработанных культурой норм бытового этикета, а как усвоение и переработка этих норм. Это было поведение, ориентированное не на Природу, а на Культуру. С другой стороны, это поведение в основах своих оставалось дворянским. Оно включало в себя требование хорошего воспитания. А подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении и то отсутствие чувства социальной неполноценности и ущемленности, которые психологически обосновывали базаровские замашки разночинца.

С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, - легкость, которая оказалась утраченной уже начиная с Достоевского и петрашевцев. Н. А. Белоголовый, имевший возможность длительное время наблюдать ссыльных декабристов острым взором ребенка из недворянской среды, отметил эту черту:

"Старик Волконский - ему  уже тогда было больше 60 лет - слыл  в Иркутске большим оригиналом. Попав в Сибирь, он как-то резко  порвал связь с своим блестящим  и знатным прошедшим, преобразился  в хлопотливого и практического  хозяина и именно опростился <...>, водил дружбу с крестьянами".  
"Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ними краюхой серой пшеничной булки".

"В гостях у князя  опять-таки чаще всего бывали  мужички, и полы постоянно носили  следы грязных сапог. В салоне  жены Волконский появлялся запачканный  дегтем или с клочками сена  на платье и в своей окладистой  бороде, надушенный ароматами скотного  двора или тому подобными салонными  запахами. Вообще в обществе он  представлял оригинальное явление, хотя был очень образован, говорил  по-французски как француз, сильно  грассируя, был очень добр и  с нами, детьми, всегда мил и  ласков" [101].

Эта способность быть без наигранности, органически и естественно "своим" и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры.  
Сказанное позволяет затронуть еще одну проблему: вопрос о декабристской традиции в русской культуре чаще всего рассматривается в чисто идеологическом плане. Однако у этого вопроса есть и "человеческий" аспект - традиция определенного типа поведения, типа социальной психологии. Так, например, если вопрос о роли декабристской идеологической традиции применительно к Л. Н. Толстому представляется сложным и нуждающимся в ряде корректив, то непосредственно человеческая преемственность, традиция историко-психологического типа всего комплекса культурного поведения здесь очевидна. Показательно, что сам Л. Н. Толстой, говоря о декабристах, различал понятия идей и личностей. В дневнике Т. Л. Толстой-Сухотиной есть на этот счет исключительно интересная запись:

"Репин все просит  рара дать ему сюжет <...> Вчера  рара говорил, что ему пришел  в голову один сюжет, который, впрочем, его не вполне удовлетворяет. Это момент. когда ведут декабристов  на виселицы. Молодой Бестужев-Рюмин  увлекся Муравьевым-Апостолом - скорее  личностью его, чем идеями, - и  все время шел с ним заодно  и только перед казнью ослабел, заплакал, и Муравьев обнял его, и они пошли вдвоем к виселице" [102].  
Трактовка Толстого очень интересна; мысль его постоянно привлечена к людям 14 декабря, но именно в первую очередь - людям, которые ему ближе и роднее, чем идеи декабризма.  
* * * 
В подведении человека, как и в любом роде человеческой деятельности, можно выделить пласты "поэзии" и "прозы" [103]. Так, для Павла и павловичей поэзия армейского существования состояла в параде, а проза - в боевых действиях. "Император Николай, убежденный, что красота есть признак силы, в своих поразительно дисциплинированных и обученных войсках <...> добивался по преимуществу безусловной подчиненности и однообразия", - писал в своих мемуарах А. Фет [104].

Для Дениса Давыдова поэзия ассоциировалась не просто с боем, а с иррегулярностью, "устроенным беспорядком вооруженных поселян".

"Сие исполненное поэзии  поприще требует романтического  воображения, страсти к приключениям  и не довольствуется сухою, прозаическою  храбростию. - Это строфа из Байрона! - Пусть тот, который, не страшась  смерти, страшится ответственности, остается перед глазами начальников" [105].  
Безоговорочное перенесение категорий поэтики на виды военной деятельности показательно.  
Разграничение "поэтического" и "прозаического" в поведении и поступках людей вообще характерно для интересующей нас эпохи. Так, Вяземский, осуждая Пушкина за то, что тот заставил Алеко ходить с медведем, прямо противопоставил этому прозаическому занятию воровство, - "лучше предоставить ему барышничать и цыганить лошадьми. В этом ремесле, хотя и не совершенно безгрешном, но есть какое-то удальство, и следственно поэзия" [106]. Область поэзии в действительности - это мир "удальства".

Человек эпохи Пушкина и Вяземского в своем бытовом поведении свободно перемещался из области прозы в сферу поэзии и обратно. При этом, подобно тому, как в литературе "считалась" только поэзия, прозаическая сфера поведения как бы вычиталась при оценке человека, ее как бы не существовало.

Декабристы внесли в поведение человека единство, но не путем реабилитации жизненной прозы, а тем, что, пропуская жизнь через фильтры героических текстов, просто отменили то, что не подлежало занесению на скрижали истории. Прозаическая ответственность перед начальниками заменялась ответственностью перед историей, а страх смерти - поэзией чести и свободы. "Мы дышим свободою", - произнес Рылеев 14 декабря на площади. Перенесение свободы из области идей и теорий в "дыхание" - в жизнь. В этом суть и значение бытового поведения декабриста.

Примечания

1. Восстание декабристов. Т. IV. М.-Л., 1927, с. 179.

2. Там же. Т. 1. М.-Л., 1925, с. 23.

3. Письмо к А. Бестужеву  до конца января 1825 г. - В кн.: Пушкин. Полн. собр. соч. (в дальнейшем: Пушкин). Т. 13. [М.-Л.], 1937, с. 138.

4. Лотман Ю. М. П. А. Вяземский  и движение декабристов. - Уч. зап. Тартуского гос. ун-та, 1960, вып. 98, с. 134.

5. "Хам" в политическом  лексиконе Н. Тургенева обозначало "реакционер", "крепостник", "враг просвещения". См., например, высказывания вроде: "Тьма и  хамство везде и всем овладели" - в письме брату Сергею от 10 мая 1817 г. из Петербурга (Декабрист  Н. И. Тургенев. Письма к брату  С. И. Тургеневу. М.-Л., 1936, с. 222).

6. Пушкин, т. 12. [М.-Л.], 1949, с. 159.

7. Записки декабриста  Д. И. Завалишина. СПб., 1908 (в дальнейшем: Завалишин), с. 10.

8. Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971 ("Б-ка поэта", Большая серия), с. 537.

9. В. Кюхельбекер. О направлении  нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие. Цит. по: Декабристы. Поэзия, драматургия, проза, публицистика, литературная критика. Составил Вл. Орлов. М.-Л., 1951, с. 552).

10. "Слова: знаменитые друзья  или просто знаменитые на условном  тогдашнем языке имело особенное  значение" (Николай Полевой. Материалы  по истории русской литературы  и журналистики тридцатых годов. Л., 1934, с. 153).

11. Карамзин Н. М. Полн. собр. стих. М.-Л., 1966, с. 242-243.

12. Лермонтов М. Ю. Соч. в 6-ти  томах. Т. II. М.-Л., 1954, с. 183.

13. Пушкин, т. 13, с. 142.

14. Из записной книжки  П. Н. Мысловского. - В кн.: Щукинский  сборник. Вып. 4. М., 1905 (в дальнейшем: Мысловский), с. 39.

15. Пушкин, т. 12, с. 159.

16. Капнист В. В. Собр. соч. в 2-х томах. Т. 1. М.-Л., 1960, с. 358.

17. Вяземский П. Старая  записная книжка. Л., 1929, с. 105.

18. Чехов А. П. Собр. соч. в 12-ти томах. Т. 7. М., 1962. с. 506.

19. 3авалишин, с. 86.

20. Письма П. А. Катенина  к Н. И. Бахтину. (Материалы для  истории русской литературы 20-х  и 30-х годов XIX века). СПб., 1911, с. 77.

21. Там же, с. 31. (Выделено  мной. - Ю.Л.).

22. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти томах. Т. 8. Л., 1973, с. 417.

23. Письма П. А. Катенина  к Н. И. Бахтину, с. 22.

24. Сочинения и письма  П. Я. Чаадаева. Т. 1. М., 1913, с. 3-4. (Оригинал  по-французски)

25. Лебедев А. Чаадаев. М., 1965 (в дальнейшем: Лебедев), с. 54.

26. Очень интересная книга  А. Лебедева, к сожалению, не свободна  от произвольного толкования  документов и известной модернизации.

27. Племянник Чаадаева  М. Жихарев позже вспоминал:

"Васильчиков с донесением  к государю отправил <...> Чаадаева, несмотря на то, что Чаадаев  был младший адъютант и что  ехать следовало бы старшему". 
И далее:  
"По возвращении (Чаадаева, - Ю.Л.) в Петербург, чуть ли не по всему гвардейскому корпусу последовал против него всеобщий, мгновенный взрыв неудовольствия, для чего он принял на себя поездку в Троппау и донесение государю о "Семеновской истории". Ему, говорили, не только не следовало ехать, но только не следовало на поездку набиваться, но должно было ее всячески от себя отклонять". 
И далее:  
"Что вместо того, чтобы от поездки отказываться, он ее искал и добивался, для меня также не подлежит сомнению. В этом несчастном случае он уступил прирожденной слабости непомерного тщеславия; я не думаю, чтобы при отъезде его из Петербурга перед его воображением блистали флигель-адъютантские вензеля на эполетах столько, сколько сверкало очарование близкого отношения, короткого разговора, тесного сближения с императором" ( [Жихарев M.] К биографии П.Я. Чаадаева. - Вестник Европы, 1871, № 7, с. 203). 
Жихареву, конечно, был недоступен внутренний мир Чаадаева, по многое он знал лучше других современников, и слова его заслуживают внимания.

28. Тынянов Ю. Н. Сюжет "Горя  от ума". - В кн.: Литературное  наследство. Т. 47-48. М., 1946, с. 168-171.

29. Лебедев, с. 68-69.

30. См.: Harder М.-В. Schiller in Russland (Materialien zu einer Wirkungs-geschichte. 1789-1814). Berlin-Zurich, 1968 (в  дальнейшем: Harder); Lotman Ju. М. Neue Materialien liber die Anfange der Beschaftigung mit Schiller in der russischen Literatur.-Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst-Moritz-Arndt-Universitat Greifswald Gesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe, Nr 5/6, 1958/59; Лотман Ю. М. Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени. - Уч. зап. Тартуского ун-та, 1958, вып. 63.

31. Грибоедов А. С. Полн. собр. соч. Т. I. СПб., 1911, с. 256.

32. Правда, тут же говорится, что Чаадаев "вряд ли уж слишком  надеялся на добрые намерения  императора". В этом случае  автор видит цель разговора  в том, чтобы "окончательно и  бесповоротно прояснить истинные  намерения и планы Александра I" (Лебедев, с. 67-69). Последнее совсем  непонятно: почему именно разговор  с Чаадаевым должен был внести  такую ясность, когда она не  была достигнута десятками бесед  царя с разными лицами и  многочисленными его заявлениями.

33. Цявловский М. А. Статьи  о Пушкине. М., 1962 (в дальнейшем: Цявловский), с. 28-58.

34. Образ Альбы, обагренного  кровью Фландрии, получал особый  смысл после кровавого подавления  чугуевского бунта. О чугуевском  бунте см.: Цявловский, с. 33 и след.

35. Шильдер Н. К. Император  Александр Первый, его жизнь и  царствование. Т. III. СПб., 1897, с. 48.

36. Вяземский в эти дни  писал: "Не могу при том без  ужаса и уныния думать об  одиночестве государя в такую  важную минуту. Кто отзовется  на голос его? Раздраженное самолюбие, бедственный советник, или ничтожные  холопы, еще бедственнее и того" (Уч. зап. Тартуского гос. ун-та, 1960, вып. 98, с. 78).

37. Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми  томах. Т. II. М., 1955, с. 35. (Перевод В. Левика).

38. Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти томах. Т. XVI. М., 1959, с. 38-39. - Чтение, видимо, имело место в 1803 г., когда  Шиллер через Вольцогена направил "Дон Карлоса" в Петербург  к Марии Федоровне. 27 сентября 1803 г. Вольцоген подтвердил получение. Cм.: Charlotte von Schiller und ihre Freunde. Bd. 2. Stuttgart, 1862, S. 125; Harder, S. 15-16.

39. Пример Карамзина в  этом отношении особенно примечателен. Охлаждение к нему царя началось  с подачи в 1811 г. в Твери "Записки  о древней и новой России". Второй, еще более острый эпизод  произошел в 1819 г., когда Карамзин  прочел царю "Мнение русского  гражданина". Позже он записал  слова, которые он при этом  сказал Александру:

"Государь, в Вас слишком  много самолюбия <...> Я не боюсь  ничего. Мы все равны перед  Богом. То, что я сказал Вам, я  сказал бы и Вашему отцу <...> Государь, я презираю либералистов  на день, мне дорога лишь та  свобода, которую никакой тиран  не сможет у меня отнять <...> Я более не прошу Вашего  благоволения. Быть может, я говорю  Вам в последний раз" (Неизданные  сочинения и переписка Н. М. Карамзина. Ч. 1. СПб., 1862, с. 9. Оригинал по-французски). 
В данном случае критика раздавалась с позиций более консервативных, чем те, на которых стоял царь. Это делает особенно очевидным то, что не прогрессивность или реакционность высказываемых идей, а именно независимость мнения была ненавистна императору. В этих условиях деятельность любого русского претендента на роль маркиза Позы была заранее обречена на провал. После смерти Александра Карамзин в записке, адресованной потомству, снова подчеркнув свою любовь к покойному ("Я любил его искренно и нежно, иногда негодовал, досадовал на монарха и все любил человека"), должен был признать полный провал миссии советника при престоле:  
"Я всегда был чистосердечен, он всегда терпелив, кроток, любезен неизъяснимо; не требовал моих советов, однако ж слушал их, хотя им, большею частию, и не следовал, так что ныне, вместе с Россиею оплакивая кончину его, не могу утешать себя мыслию о десятилетней милости и доверенности ко мне столь знаменитого венценосца, ибо милость и доверенность остались бесплодны для любезного Отечества" (там же. с. 11-12). 
40. Батюшков К. Н. Сочинения. [М.-Л.], 1934, с. 373.  
41. Басаргин Н. В. Записки. Пг., 1917, с. XI.