Философия любви и красоты эпохи Возрождения

Философия любви и красоты эпохи Возрождения.

 

 

Куртуазная поэзия и средневековые споры о любви создали традицию, на которой возродилось учение Платона о любви и красоте, с формированием нового миросозерцания как у поэтов, так у мыслителей и художников. Стихи о любви склоняют к философским размышлениям, трактаты о любви становятся одним из основных жанров философской литературы, предопределяя развитие нового искусства, мироощущение и самый образ жизни носителей новой культуры.

Выделяют три периода в развитии теории любви в эпоху Возрождения, разумеется, достаточно условно: поэтический, философский и, как говорят, эротико-дидактический, хотя правильнее сказать, житейский, с обращением от высокой философии к самой жизни (а не к морали), в полном соответствии с эстетикой Ренессанса.

 

      Первый период –  это Проторенессанс, время сформирования  новой итальянской поэзии, с зарождением  «сладостного нового стиля» (dolce stile nuovo), предмет которого по преимуществу любовь. Среди зачинателей называют имена поэтов Гвидо Квиницелли и Гвидо Кавальканти. Но решающее значение имеет творчество Данте, Петрарки и Боккаччо.

Второй период – это в основном XV век – время появления философских трактатов о любви, с включением в одно целое учения о бытии, о познании, этики и эстетики, в котором центральное положение занимает красота, согласно учению Платона о любви как о стремлении к красоте. Это и есть собственно ренессансная философия любви и красоты, оказавшая самое непосредственное воздействие на развитие искусства эпохи Возрождения, по сути, эстетика Ренессанса.  

 

      Третий период –  это в основном XVI век – время, когда философские изыскания  о любви и красоте соприкасаются  непосредственно с самой жизнью, с образом жизни знати, с постановкой  вопросов о реальной любви  и о женской красоте, что находит  небывалое еще нигде красочное  отражение в живописи.

Первый период – поэтический – рассмотрен в статьях, посвященных творчеству Данте, Петрарки и Боккаччо. Куртуазная любовь, столь же идеальная, сколь и житейская, с ночными встречами, клятвами в верности и т.п., у итальянских поэтов, прежде всего у Данте, приобретает всеобъемлющее значение, с небесным преображением Беатриче, а у Петрарки, с оформлением гуманизма, любовь к Лауре смыкается со стремлением к славе, поэт одержим именно ею, что станет определяющей чертой титанов эпохи Возрождения. Боккаччо окажется предтечей третьего периода в развитии теорий любви.

В «Диалогах о любви» Лоренцо Пизано еще присутствует средневековая традиция: источником всякой любви является Бог, любовь – единство любящих, с отказом от своекорыстия и чувственных желаний и т.п., но тут же проступает античная традиция, а именно учение Аристотеля о форме и материи, при этом оказывается, что «первоматерия вовсе не чужда любви и желания», «материи не чужд любовный зуд и стремление к прекрасному», что идет еще от Эмпедокла. Пизано, вослед Платону, связывает любовь и красоту, утверждая, что одно без другого не существует. От рассуждений о космической любви он переходит к «сладкой человеческой любви», только предостерегает от «чащей сладострастья».

Рассмотрим подробнее небольшее эссе Николая Кузанского (1401-1464) «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя…».

Мыслитель взял строку из «Песни песней» и словно бы произносит проповедь: «Поскольку мы празднуем праздник рождества Приснодевы и поем эти слова сегодняшнего песнопения, наша беседа будет о красоте».

Это начало эпохи Возрождения: священник, поднявшийся до кардинальской шапки, он же из первых ренессансных мыслителей, предвосхитивший развитие европейской философии и науки Нового времени, в небольшой статье раскрывает свое эстетическое кредо, по сути эстетику Ренессанса.

Исходя из того, что «добро» и «прекрасное» по-гречески звучат созвучно, что отмечал еще Платон, «как если бы доброе и прекрасное были родственны», выделяя и третье слово, близкое – «зову», мыслитель делает вывод: «в самом деле, доброе зовет к себе и влечет, так же как и прекрасное», в чем мы убеждаемся из нашего опыта, а именно с детства и юности.

«Если внимательно рассмотреть, то прекрасное мы постигаем, каждым по-своему, более духовными из наших чувств, через которые происходит и познание. Недаром мы говорим, что красивы бывают цвет и фигура, а также голос и речь, - стало быть, красоту каким-то образом постигают зрение и слух, - но мы не называем красивыми ни запах, ни вкус, ни что-либо только осязаемое; эти чувства не так близки разумному духу, они косные, неодухотворенные и принадлежат нашему животному существу».

Выделение зрения и слуха вообще характерно для ренессансных мыслителей, хотя по нашим представлениям и запах и вкус мы можем назвать прекрасными, а через осязание постигать красоту тела близкого нам человека.

«Зрение тянется к прекрасной форме и цвету, а слух – к прекрасным согласиям, и это так у человека потому, что соразмерность, которой мы наслаждаемся в пропорциях, непосредственнее просвечивает через эти два чувства…»

Мыслитель, следуя Цицерону, «определяет прекрасное как благородное, то есть влекующее нас своей внутренней силой и пленяющее достоинством».

«Красота сама по себе есть то, существование чего является причиной всего прекрасного и творит всякую красоту. По своему субъекту прекрасное и благородное – одно и то же; они различны по своему виду или модусу: в виде красоты их общий субъект есть сияние формы, проясняющей пропорциональные части материи, или разные материи, или действия; а в виде благородного он есть то, что пробуждает влечение к себе».

Мыслители эпохи Возрождения красоту связывали непосредственно с Богом, считая даже ее сущностью Бога, то есть «высшая и первая красота» «есть сам Бог». При этом по сути оказывалось, что понятие Бога покрывалось (снималось) понятием природы, с утверждением пантеизма, или красоты, или любви, к чему мы приходим в условиях Ренессанса в России,  правда, ныне наблюдая ее закат, с повсеместным обращением, что не меняет сути ренессансных явлений и представлений.

Именно любовь и красота оказываются исходными понятиями в развитии человеческой цивилизации и культуры. А то, что их связывало, боги или Бог исчезают в сиянии света, света физического и духовного, о чем догадывались ренессансные мыслители.

Спускаясь с запредельных эмпирей с Богом и ангелами, наш мыслитель, ссылаясь на Дионисия Ареопагита, продолжает: «Движение всего чувственного совершается от красоты и к красоте, таково движение всякого роста, всех положений, образов жизни, чувств, души, природы, малости, величия, всех пропорций, смесей, свойств и всего вообще.

Все, что существует, существует благодаря красоте и добру и через красоту и добро, к красоте и добру сводится; и все, что живет и возникает, по причине добра и красоты и живет и возникает».

Это же эстетика пантеизма, или эстетика развития флоры и фауны на Земле и человеческой цивилизации и культуры в продуктивные эпохи, с преодолением мистицизма и суеверий, войн и упадка.

«Обратим и мы внимание на то, что, когда нашими более духовными чувствами, то есть зрением и слухом, мы постигаем высшую ступень красоты, наш разумный дух волнуется восхищением, его силы пробуждаются и он в разумном порыве устремляется к прекрасному, едва прикоснувшись к нему чувством, как человек, ощутивший кончиком языка сладкое, движим желанием напитаться им».

Мыслитель описывает по сути ситуацию, памятную нам с детства и юности, когда проявления добра и красоты в жизни вызывали у нас волнение и восхищение. Ведь чувство прекрасного, способность суждения о красоте присущи человеку, разумеется, при его нормальном развитии.

 

 «Люди говорят: прекрасна эта вот округлая фигура, прекрасна эта роза, прекрасен тот кипарис, прекрасен этот вот напев. Ясно, что если судья, которым тут является ум, не имел в себе идеи прекрасного, свернуто содержащей всякую чувственную красоту, он не мог бы судить о прекрасных вещах, утверждая, что это вот прекрасно, а то – прекраснее.

Таким образом, ум есть некая универсальная красота или идея идей, тогда как отдельные идеи или виды – это по-разному определенные красоты».

«Красота невинности, чистоты, юности, мужества, целомудрия, доблести и так далее, всего в отдельности, - это не путаные и разрозненные области, но прекрасные и упорядоченные в небесном царстве».

«Небесное царство» у мыслителя оказывается царством красоты. Поскольку нас интересует исхождение всего прекрасного в нашу земную жизнь, царство красоты на земле, мы ее и находим, как древние греки воспринимали действительность как прекрасную действительность.

«Любовь есть последняя цель красоты; красота хочет быть любима».

Это воззрение неоплатонизма, что особенно подробно рассматривает Марсилио Фичино в «Комментариях к «Пиру» Платона, в диалогах, которые еще называются просто «О любви».

Кузанский продолжает предыдущий афоризм, поднимаясь в эмпиреи:

«Бог есть сама красота, поэтому он хочет быть любим».

Это уже чисто христианская мистика, постижение которой возможно лишь при определенных условиях, о чем тут же добавляет мыслитель:

«Но только красота его, самого по себе достойного любви, есть благодать; и поэтому абсолютную красоту не увидит никто без благодати».

Значит, никто ее не увидит, здесь пределы религиозной мысли. Но нас-то занимает красота на земле и любовь, как и художников эпохи Возрождения. Интуиции и диалектика мыслителя вполне раскрывают то состояние души, прежде всего юной души, и ее восприятие всего доброго и прекрасного в жизни, с ее стремлением к красоте во всех ее проявлениях и прежде всего в женской красоте, что и есть любовь.

Здесь сфера ренессансной философии, как ни удивительно, смыкается с моими первоначальными впечатлениями от природы и Вселенной, от преданий простонародной старины и новой жизни, с дальнейшими постижениями в русле классического образования и моего призвания. Но об этом позже, в итоге нашего восхождения к вершинам человеческой мысли и культуры.

В разработке учения Платона о любви и красоте решающую роль сыграл Марсилио Фичино (1433-1499), основатель Флорентийской Академии, которого всячески поддерживало семейство Медичи. Переводчик Платона, он написал обширный «Комментарий на «Пир» Платона», получивший название «О любви». В трактате, в рассуждениях различных участников диалогов на банкете в честь дня рождения Платона 7 ноября, речь идет и об идее дружбы Аристотеля, и о космической любви Прокла, и о христианской идее каритас, и о куртуазной любви, с возрождением и разработкой учения Платона о любви и красоте.

Приведу здесь отрывок из высказываний одного из участников диалогов, который прояснивает о чем речь.

«Когда мы говорим о любви, ее надо понимать как желание красоты [стремление к красоте], ибо в этом заключается определение любви у всех философов.

Красота же является некоей гармонией, которая рождается по большей части от сочетания как можно большего количества частей. По природе своей она трояка. Ведь гармония в душах возникает от сочетания многих добродетелей; в телах гармония рождается из согласия красок и линий; величайшая же гармония в звуках – из согласия множества голосов.

Итак, красота трояка – красота душ, тел и голосов. Красота душ постигается умом; тел – воспринимается зрением; голосов – только слухом.

И так как, следовательно, мы можем наслаждаться красотой только посредством ума, зрения и слуха, любовь же есть желание наслаждаться красотой – то любовь всегда  довольствуется умом, зрением и слухом.

Зачем же тогда обоняние? Зачем необходимы осязание и вкус? Эти чувства воспринимают запахи, вкусовые ощущения, тепло, холод, мягкость и твердость и им подобное. Ни в одном из этих качеств не заключена человеческая красота, так как они являются простыми формами. Красота же человеческого тела может быть найдена в согласовании различных членов. Эрот рассматривает плод красоты как ее предел. Она имеет отношение только к уму, зрению и слуху.

Итак, Эрот ограничивается этими тремя чувствами; влечение же, которого ищут иные чувства, называется не любовью, а бешенством и распутством».

Здесь налицо ограничение Эроса как космического, природного, животного начал от Эроса в чисто человеческом плане, то есть от любви как человеческой любви, в чем проступает, с выделением человека в центр мира, вместо Бога, и от мира животных, гуманизм; в человеке подчеркивается как свойство его природы – человечность, с его умом, зрением и слухом как чисто человеческими чувствами, которые развились у него с переживанием любви как стремление к красоте.

«Далее, если Эрот стремится к красоте человека, а красота человеческого тела заключена в некоей согласованности, которая есть соразмерность, то только то, что соразмерно, скромно и пристойно, вызвает любовь.

Поэтому Эрот не только не желает наслаждений вкуса и осязания, которые до такой степени страстны и неистовы, что выводят разум из равновесия и смущают человека, - но ненавидит их и гонит прочь, так как они по причине разнузданности противоположны красоте».

Красота становится мерой и нравственности. Красота и необузданные страсти, красота и порок несовместимы. Такова платоническая любовь, отнюдь не в его идеальности, далекой от жизни, а в соразмерности и созвучности ее с красотой, что в жизни чаще и бывает, чем проявления порока.

«Плотское неистовство склоняет к разнузданности и поэтому к несогласию. Поэтому оно склоняет к безобразию, любовь же – к красоте».

Очистив таким образом понятие любви, устремленной к красоте, Фичино устами одного из участников диалогов заявляет: «Из этого и следует, что благородна всякая любовь и праведен всякий влюбленный. Ибо прекрасна и достойна всякая любовь, и достойное избирается прежде всего предметом любви. Непристойная же страсть, влекущая нас к распутству, коль скоро склоняет нас к гнусности, подчиняется враждебной любви».

По сути, можно добавить, исходя из современных реалий, склоняет, вместо любви, к насилию и к вражде.

«Итак, вернемся к пользе Эрота: стыд, удерживающий нас от позорных поступков, и страстное желание славы, которое пылких подвигает на достойные деяния, легче и быстрее всего возникает от Эрота. Так как, во-первых, Эрот, который всегда стремится к прекрасному и всегда желает скромного и великолепного и не терпит безобразного, по необходимости гонит прочь позорное и отвратительное.

Далее, если двое взаимно любят друг друга, они наблюдают один другого и стремятся понравиться друг другу. А наблюдая друг друга и не оставаясь благодаря этому без свидетеля, они воздерживаются от позорных поступков. Желая же понравиться друг другу, устремляются со всем пылом страсти к великолепным деяниям, дабы не вызвать презрения со стороны любимого, но оказаться достойным ответной любви».