Военное творчество Некрасова Н.А.

Точит русскую казну,

Красит кровью Черно морюшко,

Корабли валит ко дну.

Перевод свинцу да олову,

Да удалым молодцам.

Весь народ повесил  голову,

Стон стоит по деревням.

В стихотворении «Осень» (1877) Некрасов дал оценку русско-турецкой войне 1877 г. Эта война воспринималась поэтом как всеобщее горе: дневное солнце кажется темным, «как в ночи», из проносящихся на заре вагонов слышны человеческие стоны, люди не в силах оставаться дома, озабоченные мыслями о своих родных и близких, отправленных на войну. Симпатизируя простым людям, Некрасов готов был разделить с ними чашу страданий, стремился в действующую армию. В письме к И. С. Тургеневу 30 июня 1855 г., будучи больным, поэт писал: «Хочется ехать в Севастополь. Ты над этим не смейся. Это желание во мне сильно и серьезно, - боюсь, не поздно ли уже будет?» [3 с.222].

В стихотворении «Тишина» он восхищался подвигами рядовых матросов и солдат - подлинных защитников Севастополя, который в глазах поэта оставался «твердыней избранной славы»:

Народ-герой! в борьбе суровой

Ты не шатнулся до конца,

Светлее твой венец терновый

Победоносного венца!..

Три царства перед ней  стояло,

Перед одной... таких громов

Еще и небо не метало

С нерукотворных облаков!

В ней воздух кровью напоили,

Изрешетили каждый дом

И, вместо камня, намостили

Ее свинцом и чугуном.

Там по чугунному помосту

И море под стеной течет.

Носили там людей к  погосту,

Как мертвых пчел, теряя  счет... [3, с.44]

В стихотворении «Тишина» Некрасов воссоздал вдохновенный образ разрушенной твердыни Севастополя. Величественные события требовали ярких, гиперболически сильных сравнений, метафор. В рецензии на книгу Ив. Ваненко «Осада Севастополя, или Таковы русские», помещенной в «Современнике», Некрасов писал о том, что во всей Европе не найдется писателя, с могущего «произвесть что-либо равняющееся величию совершающихся перед нами событий». Такой книгой, по мысли издателя «Современника», могла быть только «Илиада» [3, с.264]. Из всего написанного о героической обороне Севастополя Некрасов выделял произведения Л. Н. Толстого [3, с.305]. Поэт сильно чувствовал трагическую атмосферу Крымской войны.

Как известно, Н. Г. Чернышевский в связи с Крымской войной писал  в одном из первоначальных вариантов  романа «Пролог» о том, что он желает поражения царскому правительству. Это была позиция последовательного революционера-демократа, высшее проявление истинного патриотизма. Чтобы понять отношение Некрасова к войне в период Севастопольской обороны, следует помнить, что охваченная пожаром войны Россия для поэта являла образ исстрадавшегося, истекающего кровью народа. Некрасов мысленно и воочию видел «деревни и села, в которых плачут матери-старухи, жены, качающие люльку, ожидая кормильцев и защитников - отцов, братьев, сыновей... несжатые крестьянские полоски, исхудавшую скотину, неурожаи, голод».

Благородная вера Некрасова  в нравственные силы народа-богатыря, определившая революционно-демократический  характер его патриотизма, сказалась  на личных его поэтических откликах и личных признаниях. Это видно  из стихотворения «14 июня 1854 года». Об этом же он писал И. С. Тургеневу 6 октября 1854 г. [3, с.206], то же самое мы находим и в сохранившемся стихотворном наброске:

О, не склоняй победной головы

В унынии, разумный сын отчизны.

Не говори: погибли мы, увы! –

Бесплодна грусть, напрасны укоризны. [3, с.419]

И в дальнейшем, в ноябре 1877 г., когда под натиском русских  войск пали турецкие крепости Каре и Плевна, Некрасов писал:

Так запой, о поэт! чтобы  всем матерям

На Руси на святой, по глухим деревням,

Было слышно, что враг сокрушен, полонен,

А твой сын - невредим - и победа за ним,

«Не велит унывать, посылает поклон». [3, с.533]

Ненависть поэта не только к внутренним врагам народа - эксплуататорам и угнетателям, но и к внешним - захватчикам - выливалась у него в еще большую ненависть к бюрократическому самодержавию, виновному в гибели десятков тысяч воинов-тружеников, Некрасов страстно желал гибели крепостническому строю, называл Николая I «палачом», «мстительным трусом и мучителем».

До 1874 г. в России существовала рекрутчина. Армия, созданная на основе этой системы, была армией феодально-крепостнического типа. Рекрутчина давила на податные сословия, лишая семьи их кормильцев. Тяжелое  бремя рекрутчины отразилось в поэзии Некрасова, как всегда точно воспроизводящей  реальные события.

В стихотворениях «Тишина», «Балет» рассказывалось о плаче жен и матерей во время рекрутских наборов. В поэме «Кому на Руси жить хорошо» (гл. IV, «Доброе время — добрые песни») о рекрутском наборе говорилось как о самом страшном несчастье: «И ужас народа при слове набор подобен был ужасу казни». Тема рекрутчины нашла у Некрасова дальнейшее развитие и детализацию. В этой же поэме рассказывалось, как помещик Поливанов «сбыл» в рекруты племянника Якова Верного — Гришу, надеясь сделать наложницей его невесту; несправедливо «забрили лоб» сыну Ненилы Власьевны.

В поэме «Дедушка» описано, как помещик остановил венчание и приказал сдать в солдаты деревенского парня-жениха, а его невесту взял к себе в девичью. Некрасов говорит и о том, что помещики пытались отправить в армию больных или увечных («Эй, Иван»). Крестьянским общинам и посадским людям в XIX в. разрешалось представлять в армию наемных рекрутов, однако когда они этих рекрутов нанимали, необходимость больших расходов подрывала их экономическое благосостояние («Знахарка»). Несмотря на то что стихи эти («Знахарка». — А. К.), как считал сам Некрасов в письме к Н. А. Добролюбову от 1 января 1861 г., «просто плохи, а пущены для последней строки» [3, с.650], в них хорошо схвачена и передана одной деталью единственная возможность освободиться от рекрутчины, которая в свою очередь вела к подрыву и полному разорению крестьянского хозяйства.

Вспоминая нравы, господствовавшие в армии Александра I и Николая I, герой «Дедушки» говорит: «Ну, я как в наше-то время! Что ни начальник, то зверь». Это чисто народная оценка «начальства», и любопытно отметить, что Некрасов вложил ее в уста бывшего офицера-декабриста. Изменилось ли отношение Некрасова и его героев к «начальству» в более позднее время? После отмены крепостного права в русской армии произошли некоторые изменения: в 1864 г. были учреждены юнкерские училища, увеличено число военно-учебных заведений, введены новые правила в Николаевской академии генерального штаба. Все это привело к некоторому росту образованности офицеров. Однако перемены были несущественными. Принцип комплектования офицерского корпуса остался прежним - классовым, он приводил к обособлению офицеров в особую касту, ядро которой составляли наиболее реакционные представители дворянства. Офицер для Некрасова — это «любезник и танцор, гремящий саблей», «красивый дикарь» (из поэмы «Мать»), шулер («Газетная»). Известно, что до 1863 г. в русской армии применялись шпицрутены. Существовали и другие истязания, казалось бы, менее жестокие, на первый взгляд, но также кончавшиеся иногда смертью наказуемого. О телесных наказаниях Некрасов писал много: о них поведал возвратившийся из Сибири ссыльный (Дедушка); виртуозным мастером «драть» оказывается офицер Шалашнинов - один из персонажей поэмы «Кому на Руси жить хорошо».

О жестоких наказаниях в  армии мы узнаем из стихотворения  Арина, мать солдатская. О том, что  наказание палками перенести  не легче, чем попасть под вражеские  пули, пелось в «Солдатской» песне («Кому на Руси жить хорошо»): «Пули немецкие, пули турецкие, пули французские, палочки русские».

В обществе, основанном на страхе, не может быть чести. В поэме «Кому на Руси жить хорошо» в главе «Последыш» разоблачалось само понятие дворянской, офицерской чести как этической категории. Сыновья «последыша» - гвардейские офицеры - в нравственном отношении оказались ниже крестьян, обманув их, не дав обещанных заливных лугов.

Все ли офицеры были такими бесчестными? Конечно, в своих произведениях  Некрасов обобщал и типизировал. Мы знаем, что среди лучшей части  русской интеллигенции, в том  числе военной, были независимо мыслящие люди, глубоко преданные своему народу, честные и принципиальные. Таковым  был, например, адмирал П.С. Нахимов, герой Севастополя, о котором  Некрасов говорил, что он дорог народу [2, с.323], таков великий русский хирург Н.И. Пирогов, основоположник военно-полевой хирургии. В своей рецензии на статью «Десять дней в Севастополе», которая появилась в журнале «Московитянин», Некрасов много места уделил Н. И. Пирогову, привел слова одного из офицеров: «....когда он (Пирогов.- Л.К.) делает операцию, надо стать на колени». Поэт убежден, что эта деятельность «составит одну из прекраснейших страниц в истории настоящих событий». Некрасов отметил подлинную народность великого хирурга.

Поэт понимал, какую роль играло консервативно настроенное  офицерство в сохранении самодержавия и крепостничества. Наряду с помещиками, чиновниками и представителями  нарождающейся буржуазии оно  представляло главную опасность  для народа. По мнению поэта, офицеры  современной армии не унаследовали у декабристов ни чести, ни представлений  о гражданском долге. Некрасов знал, что среди гвардейских офицеров имелись люди, не брезговавшие даже исполнением жандармских функций. В 60 – 90-е годы среди либерального офицерства появилось много «любителей фразы». О встречах с подобными краснобаями-офицерами на гарнизонной гауптвахте поэт рассказывал в одном из стихотворений. Терпеть их пустые разговоры было труднее, нежели переносить сырость, голод и различные невзгоды заключения. Иные офицеры были опасны «не только врагам» («Современники», ч. II): среди них было много доносчиков и шпионов.

2.2 Народ как основная движущая сила

Рассматривая народ как  основную движущую силу истории, Некрасов с большим сочувствием изображал представителей народа – солдат. Солдаты в его произведениях – это «народные типы» наряду с крестьянами, городской беднотой, строителями железной дороги, каменотесами, коробейниками, работниками. Солдат – это тот же крестьянин, одетый в военный мундир. Некрасов отчетливо осознавал, что в капиталистическом городе и солдата, и бедняка ждала одинаковая судьба:

Часто гибнут теперь; подождем –

Часовой ли замерзнет, бедняга,

Или Ванька...

(«О погоде», ч. II)

Образ вызывающего сочувствие забытого или замерзнувшего часового в русской литературе имел старую традицию. О брошенном на произвол судьбы без всякого награждения  солдате писали Державин и Гоголь. У Некрасова этот образ получает дальнейшее развитие:

Ну-тка, с редута-то с первого  номеру,

Ну-тка, с Георгием - по миру, по миру!

Помощник лекаря «забраковал» раны солдата, и тот не получил положенного «пенциона»:

Полного выдать не велено.

Сердце насквозь не прострелено!

Много места изображению  психологии солдатской массы уделил Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо». Солдаты — это «люди малые»:

У нищих, у солдатиков,

Не спрашивали странники,

Как им - легко ли, трудно ли

Живется на Руси?

Солдаты шилом бреются,

Солдаты дымом греются,

Какое счастье тут?..

Встреченный крестьянами  - героями поэмы старый солдат Овсянников счастлив тем, что уцелел в двадцати сражениях и в мирное время, будучи «ни сыт, ни голоден», нещадно битый палками, также не поддался смерти. Участник героической обороны Севастополя, он рассказал странникам о подвигах, совершенных рядовыми солдатами и матросами во время Крымской войны:

Только горами не двигали,

А на редуты как прыгали!

Зайцами, белками, дикими кошками.

Там и простился я с  ножками,

С адского грохоту, свисту оглох,

С русского голоду чуть не подох!

(«Солдатская»)

Некрасов с присущим ему  поэтическим чутьем показывает, что  только простые люди могут понять страдания обиженного властями воина  и помогают ему, кто чем может: «груздочками», караваем хлеба, ковшом воды:

...уж двинулся

К служивому народ.

Все дали: по копеечке,

По грошу, на тарелочках

Рублишко набрался...

Цельность характеров и душевное благородство рядовых солдат, дающиеся поэтом выразительными штрихами, еще  сильнее обнажают черствость и эгоизм их офицеров. В поэме «Русские женщины» имеется примечательная в этом смысле сцена, когда княгиня Волконская на пути в Сибирь, к мужу, в одном из сел встретилась с конвоем, сопровождающим обоз с серебром. На вопрос княгини о здоровье декабристов офицер, взглянув «нахально», зло и сурово ответил:

...я их не знаю - и знать не хочу,

Я мало ли каторжных видел!..

Напротив, «какой-то» солдат нашел доброе слово и рассказал о ссыльных, что знал («Здоровы! - сказал он; - я видел их всех, живут в руднике Благодатском!..»).

Некрасов писал, что образ  простого солдата должен занять в  русской литературе подобающее место, и осуждал А. Бестужева-Марлинского  за то, что в его произведениях  солдаты и офицеры являлись «в несвойственной им мантии средневековых воинов». И как он обрадовался, прочитав повесть Л. Н. Толстого «Рубка леса»! В «Заметках о журналах за сентябрь 1855 года» Некрасов сравнивал это произведение с «Записками охотника» И. С. Тургенева, создавшего галерею народных характеров, о которых до этого не знали в русской литературе. Л. Н. Толстой, по словам Некрасова, «представляет... несколько типов русских солдат, типов, которые могут служить ключом к уразумению духа, понятий, привычек к вообще составных элементов военного сословия. Еще несколько таких очерков, и военный быт перестанет быть темною загадкою» [3, с.332].

В этих же «Заметках» Некрасов сообщал читателям о публикации рассказа «Восемь месяцев в плену у французов», подчеркивая при этом, что автор его — «лицо новое: это армейский солдат, уроженец Владимирской губернии, города Шуи, Таторский. Под Альмой ему двумя пулями пробило руку, он попал в плен, был в Константинополе, был в Тулоне, потом возвращен уже без руки в Одессу... Рассказ его представляет несомненные признаки наблюдательности и юмора - словом, таланта... Даровита русская земля!» [3, с.332].