Текучая современность

Эта работа принадлежит перу известного мыслителя и интерпретатора современности, а потому такие книги, вообще говоря, долго не устаревают. Книга британского социолога Зигмунта Баумана «Liquid modernity» представляет собой анализ изменяющихся условий социальной и политической жизни, выполненный в форме философского трактата. Используя метафору «текучая эпоха модерна», автор описывает переход от мира плотного, структурированного, обремененного целой сетью социальных условий и обязательств к миру пластичному, текучему, свободному от барьеров, границ. Данный переход, утверждает он, повлек за собой глубокие изменения во всех сферах человеческой жизни. Это новое состояние с большим трудом поддается представлению в терминах "информационное общество", "сетевое общество", "глобализация", "постмодерн". Автор пытается переосмыслить взгляды, используемые для описания индивидуального опыта людей и новейшей истории в связи с этими изменениями мира. 
Книга состоит из предисловия, обозначающего лейтмотив (leitmotiv) произведения, пяти глав, освещающих основные темы труда и послесловия.

Самыми интересными фрагментами книги являются предисловие и послесловие. Именно здесь сосредоточено все самое интересное. Здесь сформулированы основные метафоры, которые на протяжении всей книги лишь немного развиваются и поясняются.

В предисловии Бауман довольно недвусмысленно проговаривает основную идею книги – идею текучести и проницаемостимира. И здесь он пользуется изящными метафорами. Например, он говорит о разжижении мира, обращая внимание читателя на то, что жидкости легко придать любую форму, но сложно эту форму сохранить. Так же и современный мир – он постоянно меняется, а потому он плохо понимаем и плохо управляем.

Текучесть современного мира, по Бауману, отражает колоссальную свободу человека в этом мире. Все стало открытым, проницаемым, динамичным. Следовательно, и сама текучесть и проницаемость мира воплощают в себе главную ценность современности – свободу. И здесь З.Бауман делает действительно неожиданный пассаж, говоря о специфике современных войн. Он справедливо указывает на то, что все те военные операции, которые осуществляли США в Ираке, Афганистане и Югославии, не ставили перед собой завоевание их территории. По мнению Баумана, территория этих стран уже сама по себе никому не нужна. А что же тогда нужно было американскому истеблишменту? И Бауман дает довольно изящный ответ на этот вопрос: США, будучи оплотом свободы, текучести и проницаемости, хотят распространить эту самую свободу, текучесть и проницаемость на весь остальной мир. Они хотят устранить барьеры, мешающие текучести и проницаемости отдельных стран. В противном случае в мире будут возникать острова «твердости», «закрытости» и «непонятности».

Сказанное акцентирует внимание читателя на том, что со временем изменился сам смысл ведения войн. Пространство и территория сами по себе уже никому не нужны. И здесь Бауман по-настоящему оригинален. Похоже, что здесь он очень точно уловил своеобразие современного мира и произошедший слом старой военной парадигмы.

Главная же идея книги состоит в отстаивании тезиса о непредсказуемости жизни, об отсутствии четко определенного вектора эволюции личности и общества. И здесь Бауман использует множество метафор. Например, он говорит о «расплавленности» условий человеческой жизни [1, с.57]. Говорит и «о незнании целей вместо незнания средств» в новом «легком» капитализме [1, с.68]. Цели размываются, меняются как в калейдоскопе, а потому они уже не могут служить основой рационального поведения современного человека. И этот хаос дополняется «контейнером возможностей», причем как еще не обнаруженных, так и уже упущенных [1, с.69]. И этих возможностей столько, что их нельзя исследовать за любую отдельную жизнь, какой бы долгой и насыщенной она ни была. Эти возможности, переплетаясь со свободой современной личности, приводят к колоссальной инверсии жизненных стратегий. Начинает действовать абсурдный принцип: «Мы нашли решение. Давайте теперь найдем проблему» [1, с.69].

Описанная каша действий современного субъекта приводит к тому, что сам социум принципиально трансформируется. Но в каком направлении? И Зигмунт Бауман говоря о том, что наше время – это время «слабых связей» между субъектами [1, с.161]. Причем эта слабость распространяется по двум направлениям: в глубину (связи становятся поверхностными, не глубокими) и во времени (они очень кратковременные, не стойкие).

Слабость связей и обретение личностью колоссальной свободы естественным приводят к распаду института гражданства [1, с.44]. Действительно, интересы индивидуума уже не могут ассоциироваться с каким-то конкретным обществом и с какой-то конкретной территорией. Если индивидууму надо покинуть это общество и эту страну в целях улучшения своего самочувствия, он может и даже должен сделать это. Данный выбор детерминируется главенством индивидуальности над общественными интересами и любыми национальными задачами.

Отталкиваясь от самоочевидного факта возрастания скорости всех социальных процессов и взаимодействий, Бауман приходит к логичному выводу о том, что пространство постепенно утрачивает свою ценность. Именно этим обстоятельством и объясняется нежелание США «захватывать» чужие территории во время военных конфликтов.

Следующий важный вывод, который делает Бауман, состоит в том, что именно скорость движения стала главным фактором социального доминирования [1, с.163]. Именно скорость мышления и действий человека выступает в качестве главного показателя его экономической эффективности. Можно сказать, что чем меньше индивидуум привязан к материальным благам, тем легче ему перемещаться в пространстве, тем он быстрее, и тем больше его власть над себе подобными. Налицо кажущийся парадокс: чем меньше «грубой» собственности у человека, тем он более могуществен. И здесь Бауман находит убедительные примеры этой удивительной закономерности.

Во-первых, это специфика современных богатых людей. Типичный пример – Билл Гейтс, который, как утверждает Бауман, на протяжении жизни не накапливал ничего, кроме расширяющегося диапазона доступных возможностей [1, с.135]. Билл Гейтс не чувствует никакого сожаления, расставаясь с имуществом, которым он гордился еще вчера [1, с.20]. Именно самые высокопоставленные люди наших дней избегают каких-либо привязанностей, тогда как социальные низы всячески стараются продлить существование своего ничтожного имущества.

Во-вторых, это специфика богатых народов. В бедных странах по-прежнему просматривается привязка людей к месту рождения, к недвижимости, тогда как в богатых странах такие привязанности воспринимаются как признак дурного тона. Тем самым скорость разделяет как каждое конкретное общество на «передовых» и «отсталых» людей, так и весь мир – на «передовые» и «отсталые» страны.

  Само объединение людей в какие-либо социальные группы и классы происходит из-за недостатка у них возможностей [1, с.40]. Отсюда можно сделать вывод: возможности разделяют людей, тогда как отсутствие возможностей – объединяет их.

Нынешняя цивилизация, как известно, было создана оседлыми народами. Перемещаясь со стадами по степи и пустыне, трудно создать какие-либо значимые артефакты. И неудивительно, что именно оседлым народам отводилась роль «цивилизаторов». Однако сегодня все переворачивается. Экстерриториальная подвижность становится символом прогресса, а избыточная оседлость – признаком деградации [1, с.19]. Роль «цивилизаторов» переходит от малоподвижных народов к высокомобильным этносам.

Описанный «цивилизационный зигзаг» получает изящную интерпретацию у самого Баумана: «история – это процесс забывания в той же мере, что и процесс научения» [1, с.139].

И в этой точке мы приходим к одному важному противоречию. Именно спокойствие позволяли людям совершенствоваться самим и совершенствовать свои артефакты [1, с.170]. Однако нынешняя культура ведет войну с промедлением [1, с.172]. Но скорость не способствует мышлению, во всяком случае, мышлению о будущем. Мысль требует паузы и отдыха для того, чтобы «дать себе достаточно времени» для подведения итогов [1, с.225].

В главе первой, под названием «Освобождение», говорится, что развитие общества, цивилизации в новейшей истории проходило в направлении освобождения индивидуума от оков общества. Революции и общественные изменения до этого периода ставили своей задачей уничтожение старых структур общества только для того, чтобы заменить их новыми – заменить «старое твердое тело» на «новое твердое тело», значительно более совершенное и улучшенное, и, потому, по мнению революционеров, более не подверженному изменениям. Твердые тела по Бауману – это религиозные, политические и экономические устои, в истории нового времени они подлежат расплавлению, так как в новом, изменяющемся с огромной скоростью мире – modernity не могут эффективно обеспечивать свои функции. Особенность новой истории – наконец-то целью общественных эволюций и революций стало не изменение структуры общества, а полное ее разрушение. Потому-то в полученном мире - modernity, говорит Бауман, нет смысла искать свободы, любая, какая возможна, она уже получена. Но эта же свобода «всех от всего» разрушает механизмы идентичности, что приводит к разрушению групп идентичности, и, как следствие, исчезновению общественных взаимодействий.  

Глава вторая «Индивидуальность» посвящена изменениям личности и продукту новой эпохи – индивидууму. Индивидуум – это тот, кто преследует лишь цели личного блага, антипод гражданина – того, кто ищет личное благо путем достижения благ общих. Превалирование в обществе индивидуумов («спроса») и еще большее предложение во всех сферах жизни создает культ потребления с современными храмами в лице супермаркетов, главное удовольствие теперь – даже не потребление товара, а перебор вариантов в поиске все более выгодных и привлекательных. Свобода перерождает и понятие авторитета . Во времена тяжелого капитализма, авторитеты были малочисленны и четко определяемы, время «легкого капитализма» плодит их в таком количестве, что их безусловное принятие становится невозможным, а изучение каждого из них – неразумным. Они ныне не командуют и не диктуют условия, им приходится завлекать и соблазнять потребителя. Единственный приемлемый способ сравнения авторитетов – изучение их жизни и использование его как примера для своей. Законы новорожденного культа потребления входят и в эту сферу, порождая интерес к жизни кинозвезд и vip-персон, все эти бесконечные ток-шоу, где акторы выпячивают свою личную жизнь на обозрение, удовлетворяя в этом спрос потребителей передачи. Это явление также дискредитирует идею общественной политики: теперь массы интересуются не тем, какую реформу проводит политик, а с кем он спит и кого обнимает.  

В третьей главе, «Время и пространство», говорится, что технологическое развитие приводит к уничтожению оков времени и пространства – информация посредством электронных устройств передается со скоростью света, а любая самая удаленная точка земного шара с развитием транспортных технологий достижима в течение нескольких суток. Тактика завоевания, подчинения и присоединения земель пасует перед кочевым подходом hit&run, что порождает новый тип войны. Изменяется и экономика: здесь Бауман сравнивает две стадии капитализма: минувший «тяжелый» и современный «легкий». Тяжелый, жесткий капитализм, он же фордовский, стремился к гигантизму, накоплению активов, долгосрочным программам, превосходящих жизнь одного поколения, стабилизируя, буквально замораживая себя и окружающую действительность. Тогда как легкий капитализм, капитализм Гейтса, обладает высокой мобильностью, стремится быстро ворваться на рынок и также исчезнуть, обладает готовностью перестроиться в любой момент, избавляясь от уже имеющегося, не развивая привязанностей и долгосрочных обязательств, чтобы лидировать в новом, изменившемся моменте времени. 

В следующей главе «Работа» автор утверждает, что Modernity создает новую «элиту киберпространства» - работников интеллектуального или коммуникативного труда, реализующих свои функции с помощью устройств электронной коммуникации, не привязанных ни к какому месту, офису, конкретному работодателю и сообществу соседей, свободно путешествующих по земному шару туда, где они находят для себя подходящие цивилизованные условия. 

В последней, пятой главе «Сообщество» автор утверждает, что миграции населения, урбанизация и ее результат – создание многомиллионных городов, приводят к возникновению «страха незнакомцев» и возникновению защитной реакции – национализма. По Бауману, мышление новой эпохи направлено на «производство порядка», поиск которого ассоциируется с подавлением и эксклюзией чужака. «Другой» или «чужак» с этой позиции является выражением хаоса, внесистемности, и таким образом несет потенциальную угрозу.

 
Зигмунт Бауман, пожалуй, нестандартен для представления о социологах, также, как и книга не очень похожа на сухой, полуматематический трактат социологии. «Поэт-интеллектуал», «состоявшийся социологический сказочник», как называют автора его коллеги по цеху, выдает литературный продукт, который из-за эклектизма, облегченности прочтения и непрерывной игры в метафоры больше похож на философский опус, чем на социологический анализ, в котором, однако, поднимаются самые разнообразные темы, относящиеся к социологии в целом, к науке, политике и психологии современного человека. Но именно в этой легкости и недостаток этой книги – автор элегантными мазками показывает нам сформировавшуюся действительность, предлагает рассмотрению части причинно-следственных цепочек, но на этом все и заканчивается. «Я показал вам то, что есть, а что с этим делать, разбирайтесь сами» - словно говорит он финальной точкой. 
Однако о том, что может принести нам эта доселе невиданная крайность, стоило бы хорошенько задуматься. 
Можно утверждать, что общество подчинено собственной форме физических законов – законам социальным. Волновая природа вещей характеризует и этот уровень бытия, взять ту же идею волн демократизации Хантингтона. Иными словами, принцип маятника реализуется и здесь – дойдя до крайнего положения, система оказывается под действием потенциальных сил, тянущих ее обратно к некой «золотой середине». И если потенция, переводя на социальный язык, лишь предлагает разумное, рациональное решение, направленное на выход из крайности, в процессе перерождения в кинетику, то есть обретения реальных политических сил, она часто превращается в радикальные решения, требования сделать хорошо и быстро, и, если нужно, то с оружием, если нужно, то с кровью. Радикальные ситуации требуют радикальных мер, но с обратным знаком. Но наша ситуация как раз в том, что в теле нашего общества не осталось никаких связующих сил, а, по мнению Тэтчер, общества такового не существует вообще. Какова же обратная реакция? Возникновение очагов апофеоза жестких систем – тоталитаризма? Да еще и националистического толка, судя по ситуации европейских государств? И если такая опасность есть, откуда она может произрасти – из низов, обретших в этом новый смысл жизни, сплоченность и шанс стать элитой, или от самих элит, решивших, что альтернатив такому шагу нет?  
Если индивидуумов, живущих на одной территории, ничего не связывает, то исчезает смысл в общем государстве, теряется его опора, и десятки и сотни больших и маленьких эго растаскивают отечество на десяток-другой мелких образований. 
Но даже если не пугать себя такими перспективами, будущее рисуется довольно туманным. Я бы поостерегся соглашаться с Бауманом, называя modernity «новым, совершенным и прекрасным миром». Да, беспрецедентный уровень свободы, который даровала эта эпоха каждому жителю западной цивилизации – великое благо. Но это освобождение воспринимается как благо только тем поколением, которое видело менее удобные условия до него, поколение «айфона» уже будет способно понять этой ценности, а лишь примет как должное. поколение освобожденных будет значительно слабее предшественников, просто от того, что на любое действие придется тратить меньше усилий, а свободный мир легко будет давать желаемое. Но что будет, если западное атомизированное сообщество столкнется с иными обществами, где остаются черты сплоченности, а индивидууму противостоит гражданин – часть часто родоплеменной или религиозной системы, закаленный сложными, часто насильственными условиями религиозного традиционализма. Неважно, это условия вооруженного конфликта или бытового противостояния. Не в этом ли начало краха modernity, иллюстрацию которого мы видим в экспансии исламского населения относительно стран Европы? И, несмотря восприятие  
Сам автор – польский еврей по происхождению с довольно странной и запутанной судьбой. Родился в 1925 году в Польше, откуда в 1939 году, спасаясь от оккупации, его семья переехала в СССР. Молодой Зигмунт был убежденным коммунистом и ушел на фронт, после армии продолжив службу в польской госбезопасности, откуда, правда, будет уволен позже из-за сионистских взглядов отца. Параллельно с этим он учится на философском факультете. Уезжает из Польши в Израиль из-за антисемитской программы правительства 1968 г, но вскоре снова переезжает в Великобританию и становится профессором Университета Лидса, где и пребывает по сей день. Изначально придерживался марксистских взглядов. Биография представляет нам Баумана как довольно натерпевшегося гонений представителя национального меньшинства, поэтому неудивительно, что в его работах много внимания уделяется проблемам национализма, а также идет попытка объяснения этого механизма «изгнания чужака», под действие которого он попадал. Кроме национального мотива, наличие также мотива личного психологического – как любой структурный логик, Бауман не может принять информацию, не вписывающуюся в его личное представление о порядке мира. То есть, как безусловный представитель интеллектуальной элиты, он не может рационально понять и объяснить, как возможно такое ужасное насилие для современного, упорядоченного и рационализированного общества. Но с другой стороны, он испытывал на себе холокост, и знал о насилии, творимом в отношении евреев, и вместе эти позиции рождали когнитивный диссонанс. Понятно, что наиболее приемлемый путь для ученого из этой ситуации – это создание теории, снимающий диссонанс, в данном случае, говорящей, что насилие над чужаком – строго легитимировано, упорядочено самим государством.