Николай !!

Многие  отмечали в качестве главенствующей черты его личности «слабоволие», хотя существует немало свидетельств, что царь отличался упорным стремлением к осуществлению своих намерений, нередко доходящим до упрямства (лишь однажды ему была навязана чужая воля — Манифест 17 октября). В отличие от своего отца Александра III Николай не производил впечатления сильной личности. Вместе с тем, по отзывам близко знавших его людей, он обладал исключительным самообладанием, которое иногда воспринималось как безразличие к судьбам страны и людей (например, известия о падении Порт-Артура или о поражениях русской армии во время Первой мировой войны он встречал с хладнокровием, поражавшим царское окружение). В занятиях государственными делами царь проявлял «необыкновенную усидчивость» и аккуратность (он, например, никогда не имел личного секретаря и сам ставил печати на письма), хотя в целом правление огромной империей было для него «тяжкой обузой». Современники отмечали, что Николай обладал цепкой памятью, острой наблюдательностью, был скромным, приветливым и чутким человеком. При этом больше всего он дорожил своим покоем, привычками, здоровьем и особенно благополучием своей семьи.¹¹

4.Русско-Японская война

Планомерность действий была прервана в 1904-1905 годах  Русско-японской войной, продолжавшейся полтора года. Причина её заключалась  в нежелании Японии и Англии, чтобы  Россия первенствовала в Маньчжурии и владела грозным флотом в  Тихом океане. Начали войну японцы и, истощённые ею, первые же просили  мира, который и был заключён, при посредстве президента Североамериканских Соединённых Штатов Т.Рузвельта, в американском городе Портсмуте. Россия уступила Японии богатейшую Квантунскую область, арендованную у Китая с 1898 года, с возведённой на юге этой области крепостью Порт-Артуром и городом Дальним, а также половину острова Сахалина, дозволив ловить рыбу в русских дальневосточных морях, и уплатила около 200 миллионов рублей за содержание русских военнопленных.¹²

5.В годы первой русской революции

Проигранная русско-японская война 1904—1905 гг. стала  причиной серьёзного общественного напряжения в России. В воскресенье 9 января 1905 г. колонны рабочих во главе со священником Георгием Талоном направились к Зимнему дворцу, чтобы вручить царю свою петицию. Этот день считается днём начала первой русской революции. Николай II тогда уже не жил в Зимнем дворце, он переехал в Царское Село. Однако император, конечно, знал о готовящемся шествии и хотел выйти к рабочим, чтобы принять у них обращение. Но родственники царя воспротивились этому, называя такой шаг безумием. Они убеждали его, что в толпе может оказаться террорист, который застрелит его, когда он выйдет к рабочим. В конце концов, царь согласился с ними и в день демонстрации остался в Царском Селе.

Рабочее шествие было расстреляно войсками... Николай записал в дневнике: «Тяжёлый день! В Петербурге серьёзные беспорядки... Войска должны были стрелять, в разных местах города много убитых, раненых. Господи, как больно и тяжело!». К октябрю волнения разгорелись по всей стране, и стало ясно, что необходимо предпринять крайние меры. Сергей Витте тогда обрисовал царю две возможности: или ввести диктатуру одного лица и беспощадно подавить недовольство, или решиться на уступки «общественному мнению» и пойти по пути свобод и конституции.

Николай II был решительным противником конституции.

Однако  теперь стало ясно, что путь военной  диктатуры уже вряд ли возможен. Сами представители военной силы не верили в надёжность войск. Они  убеждали царя даровать в манифесте  свободы, обещать созыв Государственной  думы.

17 октября  к государю явился глава столичного  военного округа великий князь  Николай Николаевич. Министр двора  барон Владимир Фредерикс рассказывал об этом визите: «Приезжает великий князь. Я говорю ему: „Следует установить диктатуру, и ты должен взять на себя диктаторство". Тогда великий князь вынимает из кармана револьвер и говорит: „Ты видишь этот револьвер? Вот я сейчас пойду к государю, и буду умолять его подписать манифест... Или он подпишет, или я у него же пущу себе пулю в лоб из этого револьвера"». Выйдя от Николая II после этой беседы, великий князь Николай Николаевич с торжеством объявил, что государь окончательно решился даровать свободы. Спустя несколько часов царь, осенив себя крестным знамением, поставил подпись на манифесте.

С. Витте  позднее писал: «В течение всех октябрьских  дней государь казался совершенно спокойным. Я не думаю, чтобы он боялся, но он был совсем растерян, иначе при  его политических вкусах, конечно, он не пошёл бы на конституцию. Мне думается, что государь в те дни искал  опоры в силе, но не нашёл никого из числа поклонников силы — все  струсили...».

Тем не менее, столь неприятное Николаю слово  «конституция» произнесено не было, и он сохранил титул «самодержца». Не оставил Николай и мысль найти опору для самодержавия в народе — но, конечно, не среди интеллигенции. При выборах в I Государственную думу государь попытался опереться на поддержку крестьянства, что отразилось в избирательном законе. В крестьянстве он видел историческую основу самодержавия. Однако эти надежды не оправдались. Крестьяне, требовавшие передачи им помещичьих земель, послали в Государственную думу отнюдь не монархических депутатов...

В III Думе властям пришлось отказаться от «ставки на крестьянство». И всё-таки Николай сохранял глубокую веру в то, что самодержавие наиболее близко душе русского народа. Он считал, что революция вызвана внешними, поверхностными причинами: призывами интеллигенции, влиянием национальных меньшинств. Русский народ, по мнению государя, по-прежнему сохранял верность царскому престолу.

Очень характерный  диалог произошёл в 1909 г. между Николаем II и премьер-министром Петром Столыпиным. В годы революции царь находился почти под арестом в одном из своих дворцов, не мог никуда ездить, опасаясь покушений.

И вот  глава правительства торжественно сказал ему «Ваше Величество, революция  вообще подавлена, и Вы можете теперь свободно ездить куда хотите». П. Столыпин ожидал слов благодарности, удовлетворения. Вместо этого он с удивлением услышал ответ государя: «Я не понимаю, о какой революции Вы говорите. У нас, правда, были беспорядки, но это не революция... Да и беспорядки, я думаю, были бы невозможны, если бы у власти стояли люди более энергичные и смелые...».

6.Первая мировая война.

Летом 1914 г. в Европе чувствовалось приближение большой войны. Фрейлина и близкая подруга императрицы Анна Вырубова вспоминала, что в эти дни она часто «заставала государя бледного и расстроенного». «Из разговора с ним, — писала А. Вырубова, — я видела, что и он считает войну неизбежной, но он утешал себя тем, что война укрепляет национальные и монархические чувства, что Россия после войны станет ещё более могучей, что это не первая война...». Когда же война стала свершившимся фактом, настроение Николая 2 резко изменилось в лучшую сторону. Он испытывал бодрость и воодушевление и говорил: «Пока этот вопрос висел в воздухе, было хуже!».

20 июля, в день объявления Россией  войны, государь вместе с супругой  побывал в Петербурге. Здесь он оказался главным участником волнующих сцен национального подъёма. На улицах Николая II встречали необъятные толпы народа под трёхцветными знамёнами, с его портретами в руках. В зале Зимнего дворца государя окружила восторженная толпа депутатов. Один из них, монархист Василий Шульгин, описывал этот момент: «Стеснённый так, что он мог бы протянуть руку до передних рядов, стоял государь. Это был единственный раз, когда я видел волнение на просветлевшем лице его. И можно ли было не волноваться? Что кричала эта толпа, не юношей, а пожилых людей? Они кричали: „Веди нас, государь!". Это было, быть может, самое значительное, что я видел в своей жизни».

Николай II произнёс речь, которую закончил торжественным обещанием, что не заключит мир до тех пор, пока не изгонит последнего врага с русской земли. Ответом ему было мощное «ура!». Он вышел на балкон, чтобы приветствовать народную демонстрацию. А. Вырубова писала: «Всё море народа на Дворцовой площади, увидев его, как один человек опустилось перед ним на колени. Склонились тысячи знамён, пели гимн, молитвы... все плакали... Среди чувства безграничной любви и преданности Престолу началась война».

В первый год войны русская армия потерпела  ряд тяжёлых поражений. При известии о падении Варшавы Николая  покинула его обычная невозмутимость, и он горячо воскликнул: «Так не может продолжаться, я не могу всё сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию; я вижу ошибки — и должен молчать!». Обострилось и положение внутри страны. Под влиянием поражений на фронте Дума начала борьбу за ответственное перед ней правительство. В придворных кругах и Ставке зрели какие-то замыслы против императрицы Александры Фёдоровны. Она вызывала всеобщую враждебность как «немка», шли толки о том, чтобы заставить царя отправить её в монастырь.

Всё это  побудило Николая II встать во главе армии, сменив великого князя Николая Николаевича. Он объяснил своё решение тем, что в трудный момент возглавлять войска должен верховный вождь нации. 23 августа 1915 г. Николай прибыл в Ставку в Могилёве и принял на себя верховное главнокомандование. Между тем напряжение в обществе нарастало. Председатель Думы Михаил Родзянко при каждой встрече с царём уговаривал его пойти на уступки Думе. Во время одной из их бесед уже в январе 1917 г. Николай II сжал голову обеими руками и с горечью воскликнул: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы всё было лучше, и двадцать два года ошибался!?». Во время другой встречи государь неожиданно заговорил о своих переживаниях: «Был я в лесу сегодня... ходил на глухарей. Тихо там, и всё забываешь, все эти дрязги, суету людскую... Так хорошо было на душе. Там ближе к природе, ближе к Богу...».

7.Отречение от престола

27 февраля  1917 г. Николай II записал в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия!». Государь послал в мятежную столицу генерала Николая Иванова, приказав ему «с войсками водворить порядок». Но из этой попытки в конечном итоге ничего не вышло.

В последний  день февраля государь отбыл из Могилёва в Царское Село. Однако по дороге поступили сведения, что путь занят  восставшими. Тогда царский поезд  повернул в Псков, где находился  штаб Северного фронта. Сюда Николай  II прибыл вечером 1 марта.

Здесь государь узнал о том, что попытка Н. Иванова «подавить бунт» в столице закончилась неудачей. Стало ясно, что успокоить Петроград силой не удастся. В ночь на 2 марта Николай II вызвал главнокомандующего фронтом генерала Николая Рузского и сообщил ему «Я решил пойти на уступки и дать им ответственное министерство». «Я берёг не самодержавную власть, а Россию, — говорил государь. — Я не убеждён, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу...»

Николай Рузский немедленно сообщил о  решении царя по прямому проводу  Михаилу Родзянко. Тот отвечал: «Очевидно, что Его Величество и Вы не отдаёте  себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко... Время упущено и возврата нет». М. Родзянко сказал, что теперь необходимо уже отречение Николая в пользу наследника.

Узнав о  таком ответе М. Родзянко, Н. Рузский  через Ставку запросил мнение всех главнокомандующих фронтами. Утром  в Псков стали приходить их ответы. Все они умоляли государя для спасения России и успешного  продолжения войны подписать  отречение. Вероятно, самое красноречивое  послание пришло от генерала Владимира  Сахарова с Румынского фронта. Предложение об отречении генерал назвал «гнусным». Он выражал негодование по адресу Думы: «Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, а разбойная кучка людей, именуемая Государственной думой, предательски воспользовалась удобной минутой для своих преступных целей...». А закончил неожиданно: «Переходя к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, я, непоколебимо верный подданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям».

Около 14 часов 30 минут 2 марта об этих телеграммах  было доложено государю. Николай Рузский  также высказался за отречение. «Теперь придётся сдаться на милость победителя» — так он выразил своё мнение приближённым царя. Подобное единодушие вождей армии и Думы произвело на императора Николая II сильное впечатление. Особенно его поразила телеграмма, присланная великим князем Николаем Николаевичем...

«Если я  помеха счастью России, — сказал государь, по воспоминаниям генерала Д. Дубенского, — и меня все стоящие  ныне во главе её общественных сил просят оставить трон, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину... Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия». Участник этой сцены генерал С. Саввич рассказывал: «Наступило общее молчание, длившееся, как мне показалось, около двух минут. Государь сидел в раздумье, опустив голову. Затем он встал и сказал: «Я решился. Я отказываюсь от престола». При этом Государь перекрестился. Перекрестились и все мы».

Уже решив  отречься, Николай II продолжал колебаться, кому передать престол: сыну или брату? Он посоветовался со своим лейб-хирургом профессором Сергеем Фёдоровым. «Я приказываю Вам, — сказал царь, — отвечать мне откровенно. Допускаете ли Вы, что Алексей может вылечиться?» «Нет, Ваше Величество, — отвечал врач, — его болезнь неизлечима». «Императрица давно так думает; я ещё сомневался... Уже если Бог так решил, я не расстанусь со своим бедным ребёнком».