Дми́трий Никола́евич Ану́чин

 С соображениями  Д.Н. Анучина относительно страноведения  нельзя не согласиться. Но что  касается "общего землеведения", т.е. физической географии, биогеографии  и антропогеографии, то, как выяснили  Геттнер (1905, 1927), и к чему вполне присоединяюсь и я, совокупность этих дисциплин не может быть объединена в одну науку. Это, как указывает и сам Анучин, есть комплекс разных наук. Задача объединить все науки о Земле непосильна для географии, как не под силу она и для любой другой науки. "Из механического соединения отдельных наук, писал я, может получиться только агломерат наук или, на лучший конец, полезный справочник, энциклопедия, но отнюдь не новая, специальная наука.

Всякая научная  дисциплина, если она претендует на существование в качестве отдельной  самостоятельной ветви знания, должна иметь или свой особый предмет  изучения, или свою особую точку  зрения на чужой предмет". Таким  особым предметом изучения для географии  являются, по моему мнению, закономерные пространственные группировки на земной поверхности, или географические аспекты (ландшафты).       

 Отметим далее  следующие соображения Анучина  (1902, стр.9): "Объект географии представляет Земля, или, точнее ее поверхность в ее настоящий, современный момент, но так как Земля и все на ней существующее живет, т.е. подвергается изменению и преобразованию, то для более осмысленного понимания настоящего необходимо иметь представление об его эволюции, о ходе развития, о процессах и силах (курсив мой), которыми это развитие вызывалось и обуславливалось". Географ должен обращать внимание на географические процессы и на "связь между различными географическими явлениями, на их взаимные отношения и зависимости" (стр. 10). Эти, в общем, совершенно правильные соображения Анучина были в недавнее время вновь независимо выдвинуты некоторыми нашими географами (А.А. Григорьев).       

 На работы  Геттнера по методологии географии, в частности на его статью "Сущность и методы географии" (1905), я у Анучина нигде не встретил указаний. Возможно, что Д.Н. не имел времени достаточно подробно с нею ознакомиться. Нужно сказать, что статья Геттнера написана чрезвычайно тяжеловесным немецким языком (хотя сам Геттнер и не был немцем), а этот стиль был чужд ясному уму Анучина.

                                         2.3 Анучин как человек       

 Дмитрий Николаевич  был позитивистом и в душе  большим скептиком. Он не придавал  особого значения теоретическим  рассуждениям, и его богатое научное  наследие состоит главным образом  из работ реального, фактического  содержания. По своим убеждениям, Анучин был шестидесятник, глубоко  веривший в силу естествознания. И к антропологии, этнографии  и археологии он подходил прежде всего как натуралист, оценивающий вещи с точки зрения меры и веса. Мы уже упоминали об исследовании Анучина, в котором Пушкин трактуется с точки зрения антропологической. Выше всего покойный ценил факты, а не теории. Может быть, этим и объясняется неохота Анучина публиковать курсы, где волей-неволей приходится строить теории для приведения в систему всего многообразия явлений.       

 Ум Анучина  был типа гумбольдтовского — его интересовало решительно все: и естествознание в самом широком смысле слова, и гуманитарные науки, и литература, и общественная жизнь.        

 Анучин умел, использовать свое время как  редко кто среди русских ученых: он успевал и читать лекции в университете, и председательствовать в научных обществах, и вести энергичную научную работу в лаборатории и кабинете, и читать доклады и сообщения,

и редактировать  журнал и газету, и писать для  них статьи. И все это делалось не наскоро, не наспех, а с чрезвычайной добросовестностью, как и полагается ученому.       

 При первом  знакомстве Дмитрий Николаевич  казался несколько холодноватым  и сухим, но на самом деле  это был живой, добрый, приветливый  и доступный человек. В нем  не было и следа высокомерия  и чванства, он никогда не был "генералом от науки"; причиной мы считаем, во-первых, его острый природный ум, а во-вторых, многообразие его интересов и многогранность души. Эти качества не оставляли места высокомерию, на заднем фоне которого всегда скрывается ограниченность ума и души.       

 Анучин был  чужд зависти. Он с радостью  выдвигал молодых ученых, если  только видел в них проблески  таланта. Всем известно, каких  трудов стоило в прежнее время  выдержать магистерские экзамены  у иных профессоров: они заваливали  чтением необыкновенного количества  многотомных монографий и даже  справочников. Ничего этого не  было у Анучина. Мало того, даже  задания для магистерских экзаменов  он обсуждал лично с заинтересованными  лицами и вперед намечал такие  темы и вопросы, по которым  магистрант специально работал.  Так было, между прочим, и со  мною.       

 Мы уже упоминали,  что Анучин был скептиком. Этот  скепсис он, вполне искренне, но, конечно, совершенно неосновательно, распространял и на самого  себя. Позволяем себе привести  ту оценку, которую Д.Н. дал  самому себе в заключительном  слове на банкете, данном в  его честь в 1900 г¹⁹.       

"Я, конечно,  сохраню до конца жизни благодарное  воспоминание об этом дне, в  который моя скромная деятельность  удостоилась такой высокой и  поистине незаслуженной оценки. По этому поводу я считаю  уместным, оглянувшись назад, свести  мною сделанное к более скромным размерам. Производительность всякого деятеля определяется, несомненно, двумя факторами: с одной стороны, личностью самого деятеля, с другой — условиями, при которых ему привелось действовать. Бывают личности гениальные, выдающиеся таланты, быстро достигающие высокого развития. Я не принадлежу к их числу и никогда не отличался особыми способностями. В гимназии я шел 4-м — 5-м; в университете я ничем особенно не выделялся, и по окончании курса ни один профессор не подумал меня оставить при университете для приготовления к профессорскому званию. Я получил такое приглашение уже спустя 10 лет, да и то благодаря случайности, когда лицо, предназначавшееся для подготовки к кафедре, заняв другое место, отказалось от нее, и, кроме меня, не нашлось другого, более подходящего кандидата. Я напечатал первую статью, когда мне было 30 лет, вступил на кафедру уже в возрасте 37 лет; все это свидетельствует как об отсутствии во мне выдающихся способностей, так и о медленности моего умственного развития. С другой стороны и условия моей научной деятельности не были вполне благоприятны. В молодости я вынужден был давать уроки, позже — добывать себе средства литературным трудом, писать статьи в журналах, работать в газетах. Все это отвлекало от специально-научного труда, поглощало силы, мешало научной производительности. Самые области знания, которыми я интересовался и в которых работал, были не всегда благоприятны в том смысле, что это были области новые, по крайней мере у нас в России, в которых приходилось прилагать себе дорогу самому, без надлежащего руководства, самоучкою, а это всегда требует более усилий и редко когда увенчивается полным успехом. К тому же области эти весьма обширны, а я не был способен сосредоточиться на одном каком-либо отделе, в целях более глубокого в нем усовершенствования, и в разное время интересовался разными вопросами, составляющими обыкновенно предметы изучения различных специалистов, да вдобавок не оставлял и литературно-публицистической деятельности, принимая, вместе с тем, постоянное участие и в деятельности двух ученых обществ. Уже одно это должно было обусловить не особенно высокий уровень моих трудов, — и вообще, окидывая взглядом всю мою научную и общественную деятельность, я должен признать себя не более, как посредственностью, не имеющей прав не только на какое-либо выдающееся положение в русской науке, но даже и на признание за собою скромной заслуги достодолжного выполнения принятых на себя обязанностей. Мне недавно пришлось присутствовать на чествовании одного научного деятеля, гораздо более заслуженного, чем я; этот ученый в ответ на приветствия, сказал, что он выполнял своею деятельностью только долг и никогда не делал ничего сверх долга. Я не могу сказать про себя и этого; я сознаю, что далеко не выполнил того, что должен был считать своим долгом. Здесь, на обеде, я имею честь видеть перед собою многих коллег, гораздо более меня сделавших для науки, отдавших ей всю свою жизнь, составивших себе почетное имя в своей специальности, пользующихся много большим научным авторитетом. Я на много уступаю высокоуважаемым коллегам, не только по результатам и значению моих трудов, но и по моему отношению к избранной мною специальности, которой я никогда не в состоянии был отдаться вполне, а постоянно отвлекался и в соседние области, принимая также участие в общественной деятельности. Такое, если хотите, разбрасывание не могло не отразиться на научной производительности в количественном и особенно в качественном отношении, не могло не обусловить известной ограниченности ее уровня, который при других условиях мог бы быть, несомненно, значительно выше.       

 Но, господа,  теперь уже поздно сожалеть  о том, что не было сделано  или что можно было бы сделать.  Жизнь уже на исходе, и наверстать  потерянное невозможно. С другой стороны, какой-то голос, может быть и лукавый, шепчет мне, что в свойствах личности и в условиях ее развития и деятельности может найтись и оправдание ею сделанного или несделанного. Голос этот говорит, что оному дано два таланта, оному один, а иному и того меньше и что силы каждого человека ограничены; он напоминает вместе с тем известные слова художника: "дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум"; он говорит, наконец, что можно найти известное оправдание и для несколько разбросанной деятельности, если она вызывается интересом к знанию, отзывчивостью на человеческое, стремлением внести свою лепту в дело просвещения, исканием удовлетворения в работе мысли. Можно, например, разделять мнение, что нет еще вреда в совмещении специальной научной работы с деятельностью по распространению знания и просвещения, особенно, если уровень знаний в стране не настолько высок, чтобы в ней был избыток деятелей и возможна была строгая специализация в видах общественного служения. Сознавая, насколько мои силы оказались слабыми для более интенсивной и плодотворной работы по избранным мною путям, я могу всё-таки, мне думается, надеяться на известное снисхождение со стороны общества, и вы, мм. гг., были так добры, что не только оказали мне такое снисхождение, но и нашли в моей деятельности нечто удостоившееся вашего внимания".

Мнение Д.Н. Анучина  о самом себе психологически весьма интересно, но излишне распространяться о том, что оно, хотя и вполне искренне, но безусловно неправильно, как явствует из всего изложенного выше. Анучин — это великий самобытный ученый                                       3. Путь жизни

Уже в 60-х годах прошлого века, к которому относится начало развития современной  антропологии, один из немногих центров  мировой антропологической науки  был представлен в России, которая  в этом отношении опередила большинство  культурных стран Европы. В 1859 г. Поль Брока, основатель новой антропологической школы, создал в Париже Антропологическое научное общество — первую в мире научную антропологическую организацию, а всего несколько лет спустя, в 1864 г., в Москве, по инициативе профессора зоологии Московского университета Анатолия Петровича Богданова (1834—1896), возник антропологический отдел ранее организованного тем же Богдановым Общества любителей естествознания. С деятельностью этого общества, и в первую очередь его создателя и руководителя А.П.Богданова, связан первый этап развития русской антропологии.  
Но если насадителем антропологии в России является А.П.Богданов, если его деятельности обязана своими первыми шагами новая отрасль знания в нашей стране, то дальнейшее развитие антропологической науки в России в не меньшей мере связано с именем Дмитрия Николаевича Анучина, начавшего свою антропологическую работу под руководством Богданова, а впоследствии сменившего его на посту руководителя русской антропологии.  
И если 60-е — 70-е годы в развитии русской антропологии должны быть обозначены как «богдановский период», то следующие за ними почти четыре десятилетия, связанные с деятельностью Д.Н.Анучина, должны войти в историю русской антропологии под обозначением «анучинский период» (1).  

Дмитрий Николаевич Анучин был не только антропологом. 
Первый в России профессор географии, создатель Географического музея, а впоследствии и Института географии Московского университета, основатель и многолетний редактор географического органа «Землеведение», организатор и участник ряда географических экспедиций, автор многих научных и научно-популярных работ по географии, редактор многочисленных географических изданий — Анучин по праву считается основоположником русской академической географии.  
Не меньшее место в деятельности Анучина занимали и две другие научные области — этнография и археология. И здесь Анучин выступает не только как глубокий исследователь, как автор ряда крупных работ, могущих считаться классическими в русской литературе, но и как неутомимый «собиратель русской науки», которому этнография и археология в большой степени обязаны своим вхождением в круг академических дисциплин. Если русская антропология в лице Богданова, а еще раньше академика К.М.Бэра (1792—1876) имела своих академических представителен, то этнография и археология в России в 80-х и даже 90-х годах не завоевали себе еще достаточного признания. Основную задачу для своего времени Анучин видел в том, чтобы превратить их из объектов любительского почина в подлинно научные дисциплины. Выполнением этой задачи русская этнография и археология в большой степени обязаны Анучину, который не только положил начало университетскому преподаванию этнографии и создал академическую базу для развития этнографических и археологических работ в России, но и сам дал образцы этнографических и археологических исследований, в которых комплексное археолого-этнографическое изучение предметов сочетается с глубоким историческим подходом к этнографическому и археологическому материалу. И советские археологи и этнографы вправе считать себя преемниками Анучина в не меньшей степени, чем русские географы и антропологи.  
Дмитрий Николаевич Анучин родился 27 августа (8 сентября) 1843 г. в Петербурге.  
Еще в школьные годы он интересовался историей, в которой был хорошо начитан, и по окончании гимназии поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Здесь ему довелось слушать, в числе других, таких выдающихся профессоров того времени, как Н.И.Костомаров, М.М.Стасюлевич, И.И.Срезневский, М.И.Сухомлинов. К этому времени определился у Анучпна интерес к русской этнографии. Однако окончить историко-филологический факультет ему не пришлось. Пробыв в университете один год, он стал страдать болезнью легких и, по совету знаменитого врача С.П.Боткина, должен был уехать за границу, где провел два года, преимущественно в Италии, продолжая и здесь интересоваться историей и усердно заниматься изучением искусства и древностей. В 1863 г. Анучин возвратился в Россию и поселился в Москве, с которой был неразрывно связан в течение всей своей дальнейшей жизни (2).  
В это время научные интересы молодого Анучина претерпевают значительные изменения.

То увлечение  естественными науками, которое  характеризует просвещенное русское  общество 60-х годов, оказало свое влияние и на Анучина. В Москве он оставляет свои занятия историей и поступает на естественное отделение  физико-математического факультета Московского университета, который  он окончил в 1867 г. В университете он более всего интересовался  зоологией позвоночных, работая  под руководством профессоров С.А.Усова и А.П.Богданова. Сочинение, представленное им при окончании курса, было посвящено вопросу «О генетическом сродстве видов рода Bison».  
Еще будучи студентом, Анучин под влиянием А.П.Богданова начал заниматься и антропологией, которая в те годы стала привлекать к себе внимание университетских профессоров, выступивших организаторами Общества любителей естествознания и антропологии при Московском университете.  
С 1871 по 1874 г. Анучин состоял ученым секретарем императорского Общества акклиматизации животных и растении, и его энергии Московский зоологический сад, находившийся в ведении Общества, в значительной степени обязан пополнением своих собраний ценнейшими экземплярами различных животных.  
К 1873 г. относятся первые печатные работы Анучина, связанные с изучением некоторых видов присланных в Зоологический сад животных; это «Очерки африканской фауны», «Орел-скоморох» и др. Работы эти помещены в сборниках «Природа», издававшихся С.А.Усовым и Л.П.Сабанеевым.  
В сборнике «Природа» за 1874 г. помещена крупная работа Анучина, посвященная антропоморфным обезьянам, — наиболее полная для того времени не только в русской, но, пожалуй, и в иностранной литературе сводка данных по сравнительной анатомии высших обезьян. Этой пограничной между зоологией и антропологией публикацией начинается научная работа Анучина в области антропологии, которая вскоре стала основной сферой его научной деятельности.  
В 1874 г. Анучин был избран в члены Общества любителей естествознания и антропологии, в котором была в те годы сосредоточена не получившая еще места в университете молодая наука — антропология. В 1875 г. Анучин избирается секретарем антропологического отдела и членом совета Общества. По предложению А.П.Богданова он приступает к обработке полученных Обществом с острова Сахалина материалов по антропологии и этнографии айнов, результатом чего и явилась его капитальная работа «Материалы по антропологии восточной Азии, I. Племя айнов», опубликованная в 1876 г.  
Перед молодым антропологом стояла одна из тех антропологических и этнографических загадок, которые в течение десятилетий привлекают внимание исследователей. По своему антропологическому типу айны представляют островок в море окружающего монголоидного населения, обнаруживая ряд признаков, связывающих их с типами Австралии и Океании-.